«Жнивьё» Сергей Оленкин

«Жнущий получает награду и собирает плод в жизнь вечную, так что и сеющий, и жнущий вместе радоваться будут»
(Иоан., 4,36).

Мы шли по большому, теряющемуся за холмами созревшему ржаному полю. Вечерело. Солнце незаметно опустилось и коснулось горизонта, и начало погружаться. Медленно исчезала огненная колесница там, где таятся в темноте несметные богатства, и открылись навстречу светилу ларцы, и яркий отблеск золота вспыхнул, метнулся по небу и погас. Стало темно и тихо. Яснее проступил на потускневшей лазури тонкий серп месяца. Вдалеке монотонно стрекотал комбайн, и, может быть, потому из тишины навязчиво мерещились отдалённые голоса. Звучала гибкая, почти восточная мелодия:

Жнеи, маи жнеи, жнеи дарагии, ой дарагие.
Жнеи дарагии, сярпы золотыи, ой золотые.
Па месяцу жали, сярпы потеряли, ой потеряли …
Собаки забряхали, сярпы забрезжали, ой забрезжали.

«Тяперь эта чуда як работать, а давнее же во як работали: ужо маладик светить,— кали видно только,— дак сярпами ночью жали. А пеяли як ишли з поля, и на поле тожа. Без песен што за жнивьё».

Это была очень трудная работа. В любую погоду с раннего утра, согнувшись в низком земном поклоне, жнейки резали серпами рожь, вязали снопы, складывали их в скирды. Рукоятка серпа натирала руки до крови, ржаные ости забивались под одежду, вонзались в кожу, болела спина. Не выполнять эту работу было нельзя, спрятаться от неё было некуда, да и не прятались – отношение к труду было другим. Жатва – исключительно женская работа. В «те времена» мужики жать почти не помогали – их предназначение было иным. Тяжесть жнивного труда, ложившаяся на женские плечи, отражена в текстах песен:

Маё жито-то рэденько, балить маё сярэденько.
Мая мамка даѓадлива, наламала бярэзничку.
Наламала бярэзничку, папарила сярэденьку.
Не парь, мамка, сярэденьку, а парь, мамка, ручки, ножки.

Эти песни-стоны, песни-жалобы, составляют целый слой в репертуаре жнивья, но возникновение их считается довольно поздним. Они произошли из более древних, и их мелодика «помнит» времена, когда жаловаться было ещё не принято. Музыкальная попевка, составляющая основу приведённой песни, является модификацией заклинательной формулы, применявшейся на протяжении всего календарного цикла. На такой напев кликали весну, вызывали дождь. Этим же напевом призывали вернуться силу, затраченную на то, чтобы вырастить и собрать урожай. Эта попевка корнями своими уходит в глубокую древность, может быть в золотой век мифов, когда человек знал ещё язык птиц и зверей, умел читать судьбу в шуме ветра и способен был отправиться в дальние страны на поиски живой воды. Музыкальный язык календарных песен, символический язык их текстов, таинство обрядов – загадка, которую ещё предстоит разгадать. Впрочем, что понимать под разгадкой? Кто знает, может быть в них тайны наших сновидений и страхов? Может быть, в них ключ к царству истинной свободы, которого мы так мучительно домогаемся? Может быть, не узнанное, оно всё ещё живёт в нас, в самых глубоких тайниках наших душ и

«… из глубины колодца
Наружу белый голубь рвётся
и разбивает грудь о сруб»?
(Арсений Тарковский)

Слова, сотавляющие ряд «рожь – урожай – рождение – природа – родители – родина», образованы одним корнем, вероятно, обозначающим идею бесконечного возрождения жизни. Когда-то конкретный смыслы этих слов были близки друг к другу, сотавляя трудноразделимое целое, так же как смыслы слов другого ряда: «богатство – богатырство – Бог». Чтобы сохранить эту целостность, люди совершали нелогичные, по нашим меркам, поступки. например, ставили гроб с телом умершего в амбар с зерном, прежде чем предать его земле. Или там же, в амбаре, стелили постель новобрачным, а добытое в набеге золото сбрасывали со своих ладей в море … Мы дивимся этому, не замечая, как изменяется наш лексикон, и иногда внезапно обнаруживаем, что некоторые слова произносить нам стало как-то неловко. Мы пытаемся спрятать свой стыд за иронией, придумываем множество оправданий. Мы боимся слов своего языка, заменяя их иностранными, или для описания простых вещей сочиняем новые. Но наши души расколоты надвое, мы удаляемся от мира. Имеем ли мы ещё что-нибудь общее с ним?

Представления, лежащие в основе календарной обрядности славян, считаются дорелигиозными (В. Я. Пропп, Д. К. Зеленин). По-видимому, весь этнический «божественный» слой был вытеснен и заменён христианскими представлениями. Однако многие мифологемы, лежащие в их основе, близки к индоевропейским. От тотема-первопредка, отождествляемого со священным животным в охотничью эпоху или растением-злаком в раннеземледельческую эпоху, к культу умерших предков, в котором человек уже выделял себя из природы, длинный сложный путь. С изменением мышления менялись формы деятельности и взаимоотношения внутри человеческого коллектива.

Может быть, одно из самых главных, что можно найти в сложном взаимоотношении образов и действий в календарных обрядах, это ПРИЧАСТНОСТЬ человека ко всему, что происходит не только в его личной и коллективной жизни, но и в жизни всего Мира, Космоса. Календарные обряды – это способ осознания своего места во Вселенной. Это осознание неотделимо от Участия во вселенских процессах и зачастую совершается путём такого участия. Образ – символ – действие – коллектив – человек – природа – неразделимый клубок, составляющий жизнь традиционной крестьянской общины, и только условно можно записать всё это в виде горизонтальной линейной последовательности. Этот клубок объёмен, связи внутри него рапространяются по всем направлениям, они очень сложны и очень просты. Всё в нём связано со всем, и человек в этом не отвлечённый созерцатель, а действующее лицо, от поступков которого во многом зависит судьба Мира.

Хотя это может показаться странным, но некоторые древние культы Передней Азии, Египта и Греции, связанные с умирающим – воскресающим божеством, «более поздние» по сравнению с представлениями наших крестьян. Так считают многие учёные. Египетский бог Осирис – «злак». Подобно злаку, он умирает осенью и воскресает весной. Жизненная сила всегда созраняется в нём, даже когда он мёртв. Каждый египтянин отождествлялся с Осирисом, по крайней мере, когда он умирал, считалось, что он, подобно Осирису, оживёт после смерти, и в заупокойных молитвах перед именем умершего произносилось имя этого бога. В то же время Осирис – «бог подземного мира, на его плечах покоится вся вселенная, и из пота рук его вытекает Нил». В культе переднеазиатского аналога Осириса бога Таммуза «женщины оплакивали его и во время церемонии ели сырое зерно». А в ритуалах, посвящённых греческому Адонису, «праздновался его священный брак с Афродитой, а на следующий день с причитанием и плачем статую Адониса несли к морю и погружали в воду, символизируя возвращение его в царство смерти».

Итак, когда-то человек «был злаком»[1]. Чтобы вырастить урожай, он отождествлял себя со злаком и проживал с ним всю годовую жизнь от посева до жатвы. «Смерть» в нашем понимании ещё не родилась, и потому посев был одоновременно и похоронами зерна, и оплодотворением Матери Земли, актом любви. Злак был богатством, он и теперь богатство, но тогда он был Богом. В начале тех времён был Злак. И он был у Бога. И он был Бог. Ведь хлеб это тоже Слово. «И когда они ели, и Иисус взял хлеб и, благословив, преломил и, раздавая ученикам, сказал: приимите, ядите: сие есть Тело Мое» (Матф., 26,26)

Злак был олицетворением мужского начала, и потому пахота и сев – привилегия мужчин. Не потому, что пахота физически трудоёмка. Иногда приходит мысль, что сеять было «труднее». В экспедициях нам приходится записывать свидетельства, что пожилые мужчины умирали во время сева, сразу после его окончания. (Многие ли из нас способны умереть от любви?) Сев был сопряжён с затратами энергии – сеятель должен был вдохнуть душу в посев, освятить его своей мужской божественной силой. Младшая Эдда называет мужчину «расточителем золота», а золото – «посевом или ячменём Хрольва» (Хрольв – конунг, отличавшийся великой щедростью). Контексты аграрного календаря наполнены эротизмом. Но этот эротизм вряд ли имеет отношение к «эротизму» современной рекламы. Божественному эросу непонятны показные демонстрации. В нём «…созревает днями и ночами ещё неведомое торжество…» В нём отчётливо видна граница жизни и смерти, света и тьмы, необходимости и излишества. Мужчина, собирающийся сеять лён, должен съесть два яйца, сваренных женой, и выйти на поле без порток. Иногда семя льна разбрасывалось из этих порток, а ночью, когда посев завершён, сеятель приходил на поле с женой, чтобы там закрепить «зачатие» своей Человеческой Любовью. В те времена люди глубоко, с мудростью своего природного инстинкта, понимали заповедь: «не прелюбодействуй». Так же, как и другую: «Неспособность ко греху не есть добродетель». Результатом нарушения гармонии могли стать Голод и Смерть.

Женщина – олицетворение земного начала, начала природного, порождающего. Она тесно связана с Матерью – Землёй. Земля её вотчина, её стихия, сфера её колдовства. Не об этом ли говорит текст жнивной песни:

Чиё ета поле задремало стое, слава Богу!
Чие ета жнеи чёрные ж как змеи, слава Богу!
Дамой прилятели, па лаукам пасели, слава Богу! …
Жнеи дарагии, рожки залатыи, слава Богу!
(Песни Псковской земли, вып. 1)

Жнеи – чёрные змеи с золотыми рожками, которые прилетают домой и во славу Божию рассаживаются по лавкам за стол. Происхождение слова «змея» от названия того, по чему мы ходим, плодами чего питаемся и куда уходит наше тело после смерти, слегка проясняет этот образ. Земля – Змея. Земля – источник богатства, золота, а последнее – «перина змея», «огонь струящегося пути угрей» (Младшая Эдда). Женщина – «опора золота» (там же). Золотые рожки жней напоминают русские обрядовые головные уборы. Расшитые золотом, серебром и жемчугом рязанские, тульские, калужские, тамбовские, курские и псковские кички, сороки и кокошники увенчаны рогами, сохранившими память о древней связи идеи плодородия с рогатыми домашними животными: быком, коровой, козой. В песне святочного обряда «вождения козы» поётся:

Ѓде коза ходити, там жито родить
Ѓде коза топ-топ, там жито семь коп.

«Козой» называли полосу, ряд в поле, который жнеи проходят с серпом. Снопы – «козленятами». Ещё живы воспоминания о том, как гоняли коров и коз по засеянному полю, чтобы собрать богатый урожай. Практически все известные богини и боги плодородия имели рогатый облик и так или иначе были связаны с коровой. Культ того же Озириса в Эллинистический период сливается с культом священного быка Аписа». «Верили, что ритуальный бег Аписа оплодотворяет поля». «На бронзовых статуэтках Аписа, дошедших до нас в большом количестве, между рогов часто помещали солнечный диск». «Где на рогах волы качали степное солнце чумака…» (Арсений Тарковский). В то же время упомянутые богини были связаны с лунарным культом, так как Луна считалась подательницей плодородия в виде дождя и росы.

В жнивье трудно отделить обряд от работы – почти все трудовые операции жнивья ритуально оформлены. «Обряд совпадает с работой». В жнивье несколько этапов. Основные – зажин, жатва и дожин. Это отражается и на песенном репертуаре. «Каждый день жатвы сопровождался обрядами и специальными песнями. Одни песни пелись, когда выходили в поле, другие – когда солнце поднималось к зениту, третьи – когда клонилось к закату или во время полуденного отдыха, когда кончали полосу, возвращались с поля и так далее. Особенно богат обрядовыми действиями и песнями день дожинок».

Зажинать шла одна жнейка – самая опытная и уважаемая, как правило, мать семейства или бабушка. От того, как дело начиналось, зависел успех его окончания, поэтому зажинщица работала быстро, но при этом стараясь не порезаться. Сжав первый сноп, жнейка садилась на него, расстилала полотенце, клала на него икону Спасителя, хлеб, соль и ела. Атмосфера сакральности, подчёркиваемая присутствием иконы, а иногда и последующим исполнением песни, позволяет рассмотреть в этом жертвоприношение, причащение к телу «Бога – Хлеба». В первый день жнейка сжинала всего три снопа и складывала их в виде креста – чтобы ведьма не забрала урожай. С ведьмами и колдунами было много забот. Очень часто жнейки обнаруживали среди жита надломленные, особым образом «влево» завитые стебли. Залом мог принести беду – у человека, коснувшегося его, отнимались руки, или человек просто заболевал. Заломы оставляли, обжиная вокруг, а потом просто сжигали. Вообще во время жатвы использовалось много оберегов: идя на жатву проползали под забором, отдавая боль спины перекладине, опоясывались поясом, свитым из соломы, чтобы не болела поясница, и т. д. На следующий день шли жать все, располагаясь на поле в возрастном порядке. Первая шла мать, за ней старшая дочь, за младшей дочерью невестки. Обряды постоянно напоминали об уважении к старшим, упорядочивая иерархию по старшинству.

Пение во время жнивного обряда-работы было глубоко функционально. Мелодическая и ритмическая структура жнивных песен, исполняемых во время работы, организована с учётом ритма трудовых действий, положения тела, особенностей дыхания. Песня как бы организует трудовой процесс. Выполняя роль психологического и физиологического стимулятора, она является ритмически оформленным фоном, помогающим свободнее проявляться «памяти тела». Автоматические движения труда одухотворялись ею. Каждый новый наклон с захватом очередной пряди ржи сопровождается вдохом, с последующим пропеванием определённого мелодического интервала. Строфа песни соответствует оптимальному времени совершения трудовой операции, и, когда прядь срезана и её надо отложить и перейти на другое место, жнея выпрямляется, и это сопровождается интонированным выдохом. Иногда же, наоборот, исполняется песня, ритмически не совпадающая с движениями работы. Это вносит разнообразие в монотонно-утомительные движения жатвы. Песни исполняются и в форме переклички с другими жнеями, выполняя функции коммуникации.

«Истинно, истинно, говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрёт, то останется одно, а если умрёт, то принесёт много плода» (Иоан., 12, 24). Хотя жали иногда и как «маладик светит», но всё же «традиция предписывала заканчивать жатву до захода солнца: «Ой, пажатки, пажатки… Давайте пажинатца, штоб пажатца как-никак рана. Поздна не пажинайтеся! Тада лучше брасайте да завтра — …штоб темно не пажинаться… штоб радителям гулять… которые умерши радители. штоб им там гулять бы было весело» (Песни Псковской земли, вып.1). В их представлениях смерть была неотделима от последующего возрождения. Плодородие (а следовательно брак, любовь. эрос) и смерть находятся рядом. «Под маской любви всегда рячется смерть» (Гарсиа Лорка). «Из навей нас дети емлют» (навьи – умершие, ср. латышское nāve – смерть). Могила, яма (Яма – у индусов бог смерти), в которую опускают тело умершего,— материнское лоно, а сам умерший становится «мужем», оплодотворителем Матери-Земли. Оттуда снизу он управляет ростом растений. Злак имеет прямое отношение к ушедшим предкам. Жизнь злака и человеческая жизнь, так же, как и любой циклический процесс в мире (годовой и суточный циклы небесных светил, например), являются метафорами друг для друга. Злак, так же, как и человек, рождается, растёт вверх, зреет, достигает расцвета и подобно старику, начинает клониться к земле. У латышей присутствие Jumis`а – духа полей, божества плодородия – обозначается значком, напоминающим два перекрещенных. клонящихся к земле колоса. На apjumības – празднике урожая, после окончания жатвы, латышские парни бегали за девками с морковкой и двумя картофелинами (отголосок древних фаллических обрядов), тем самым призывая Jumis`а. На русских полотенцах (как и на других предметах, украшенных вышивкой) тоже часто встречается «косой крест с крюками» — Jumis. Иногда он появляется вместе с изображениями птиц. Один из метафорических смыслов птицы – душа умершего. Текст жнивной песни говорит:

Кали дамой, дак дамой, а я дамой ни пайду,
Буду ў поли начавать, кукушечкай кукувать.
Кукушечка — маманька, салавейка – татанька.
(Песни Псковской земли, вып.1)

Известны обращения к душам умерших как к птицам – кукушечкам в похоронной причети: «Дак прилети ты ко мне серой кукушечкой…». Во многих жнивных песнях отчётливо слышны интонации похоронных плачей. Сложный узел мифологических образов, объединяющих идеи смерти, рождения, плодородия, удачно в поэтической форме удалось описать Арсению Тарковскому:

Влажной землёй из окна потянуло,
Уксусной прелью хмельнее вина.
Мать подошла и в окно заглянула
И потянуло землёй из окна.
В сладкой истоме у матери в доме
Спи, как ржаное зерно в чернозёме,
И не заботься о смертном конце.
Без сновидений, как Лазарь во гробе,
Спи до утра в материнской утробе –
Выйдешь из гроба в зелёном венце.

Поэзия родлась из мифологии, и самые действенные поэтические образы, как правило близки архетипичным мифологическим. Магия слова приходит тогда, когда поэту удаётся заглянуть настолько глубоко в собственную душу, чтобы обнаружить там то, что волновало многие поколения предков, собственно, оживить предков, воскресить. Поэзией тоже движет Божественный Эрос, она тоже плодородяща. Предки всегда веселятся по ночам на её ниве, если поэту удалось вовремя, засветло убрать урожай.

Часто в образах жнивья встречается мотив свадьбы:

Ѓаварила едраное жита: ў поли стаяти, эй, не маѓу я.
Тольке маѓу ў поли снапами, а ў доме кладами, ай, маѓу я.
Ѓаварила маладая Таня: ў татки я жити, эй, не маѓу я.
Тольке маѓу у сьвёкарки жити, маладушкай быти, ай маѓу я.

После окончания жатвы наступало время свадеб. В свадьбах обильно использовалась символика зерна, урожая. Невесту, когда расчёсывали ей косу, утром в день венчания, сажали на хлебную квашню. Одетую, убранную невесту переводили за стол и «наделяли»: на стол клалось браное полотенце, икона и «надельный хлеб». Туда же каждый из из гостей жертвовал деньги. Когда молодых вели к столу после венца, песняхорки плясали на лавках с песней:

Сыплю я, сыплю я, и житом и хмелём.
Житом сыплю, житом сыплю, штобы жить хорошо.
Хмелем сыплю, хмелем сыплю, штоба жить весело.

Посыпальная сестра (специальная должность в свадебном обряде, если у жениха не было родных сестёр) под эту песню обсыпала молодых зерном и хмелем… Конечно, свадьбы игрались именно в этот период календаря потому, что закончились основные полевые работы и освободилось время, и потому, что собран урожай, и есть чем отметить торжество. Но может быть в самых, на первый взгляд, простых объяснениях кроется самый глубокий смысл?..

«Особенно богат обрядовыми действиями и песнями день дожинок». Урожай уже почти собран, осталось последнее усилие… и именно сейчас пора бы подумать о следующем урожае. Последнюю прядь «волос Земли» жнейки не сжинали, они заплетали её, и называлось это «заплести бороду Волосу». Волос, Велес – древний славянский бог, властелин царства мёртвых, а также покровитель скотоводства (Имя Велеса родственно латышскому veļi – души умерших предков, Velns – чёрт, и сопоставляется с санскритским Vala. Последним называлась скала, в которой спрятаны коровы, в дальнейшем освобождённые Индрой – миф о поединке бога-громовержца со змеем Вритрой). Там, где имя Велеса было забыто, бороду называли, например, бородой Ивана:

Хадил казёл пу мяжи, дивовался барады, дива, дива!
Чья же ета барада, чёрнам шёлкам увита? Дива, дива!
Чёрнам шёлкам увита, сытым мёдам аблита? Дива, дива!
Иванова борода чёрнам шёлкам увита, дива, дива!
Чёрным шёлкам увита, сытым мёдам аблита, дива, дива!
(Песни Псковской земли, вып.1)

Завитую «бороду» пригибали к земле и прижимали камнем – замыкали контур, как бы отдавая земле силу оставшейся ржи, чтобы на следующий год та тоже принесла урожай. В одном из районов Латгалии последнюю несжатую пястку («бороду») называли «райком». «Таки, верна, па абычаю была, па стариннаму, што нада кинуть (оставить) раёк. Сорок, ну питьдесят штучек (стеблей ржи с колосьями), их боле там не было, скоко ў руке памящается там ужо. Пэрэвязывали этым самым (житом) и прывязывали цьвяты там. Вот ужо там цьвяты правяжуть, и она астаётца на поли… Патом песьни ўсим хором пають, идуть дамой. Там они чим магли честавали – мёдом, не так, как тяперь пили тамака…» (Запись экспедиции ЦФП «Традиция, июль 1993). Перед уходом жнеи катались по земле со словами: «Нивка, нивка, отдай мою силку». Последний сжатый сноп наряжали в сарафан, повязывали платком, опоясывали поясом и называли «Хозяйкой». «Хозяйку» несли в дом и ставили в красный Угол под иконы, где она стояла до Святок. Кто она, эта «Хозяйка», как понимать нам её смысл? Воплощение ли это труда, вложенного в ниву, чтобы вырастить урожай, всей любви, забот, страхов и тревог, без которых невозможно было бы появление на столе желанного Коровая, Бога – хлеба, несущего Жизнь и Радость? Семейное ли это божество, оберегающее дом, охраняющее его от множества напастей? Может быть это сама Мать-Земля со своим золотым богатством вписалась в вертикальное пространство Красного, Святого угла?

Внизу Хозяйка-Земля, вверху – икона – Хозяин-Бог, в облачении из белоснежного полотна с красными письменами Узора – гармоническое двуединство, скреплённое Святым Духом молитвы и песнопения? На Святки сноп обмолачивали (слово «молотьба» этимологически близко слову «молитва»), зерно частью ссыпали в семенной запас, а частью, в дни поминовения Родителей, разбрасывали на могилах или на перекрёстках дорог. Наши предки никогда не забывали тех, кто дал им Жизнь и Закон – то, что позволяет сохраниться жизни. Солома, сноп-кукла потом ещё не раз появляется в календарных праздниках. На Святки сжигали ворох соломы, водили вокруг огня хороводы, приглашая Родителей «погреться». На Масленицу в Прощёное воскресенье кукла из обмолоченной соломы – символ уходящей зимы и прошлогоднего урожая, который нужно изжить до конца,— сжигалась на костре. «Лопата Его в руке Его, и Он очистит гумно Свое и соберёт пшеницу в житницу Свою, а солому сожжёт огнём неугасимым» (Лук., 3,17).

За тысячелетия своего сущетвования народ проделал гигантский труд, создав то, что мы называем культурой. Язык культуры – это язык её символов, смысл которых таится в самых потаённых глубинах человеческой природы. Это язык веры и мышления. Это и ритмико-мелодический язык песен – нашего дыхания и чувственных вибраций. Это язык танцев и ритуалов. Единство всех этих языков многие века представляло жизнь народа в её полноте и непрерывности. Там в глубинах нашей истории продолжают жить многие поколения наших предков, где они незаметно для нас трудятся на ниве наших жизней, где в своей «подземной» кузнице куют они венцы наших Слов. Мы их преемники. Мы сеятели и жнецы. «Жнущий получает награду и собирает плод в жизнь вечную, так что и сеющий и жнущий вместе радоваться будут» (Иоан., 4, 36)


[1] Возможно это «когда-то» будет более корректным, если через «и/или» совместить его с пространственым «где-то». Скорее всего, это будет более соответствовать действительности.

Сергей Оленкин


Сделать закладку на эту страницу: