Кузя, брат Мартиньша

(Статья в середине 90-х публиковалась в одной из газет Латвии, выходящих на руссском языке. На сайте статья публикуется в новой редакции, с сокращениями и комментариями).

«…стоит … поразмыслить о роли Кузи в нашей истории»


Большинство из нас, русских, живущих в Латвии, знает праздник, называемый днём Мартиньша. Если мы и не проявляем интереса к своим традициям, не считаем их знания для себя актуальным, всё равно с праздником Мартиньша нам трудно ныне разминуться, не узнав о нём хоть самой малости. О нём пишут в газетах, показывают его по телевидению, в конце концов, если вы совсем затворник, о Мартиньше вам расскажет собственный ребёнок, придя тёмным ноябрьским вечером из школы. Там наверняка ему уже сообщили о том, что Мартиньш – это окончание времени душ умерших, это начало времени ряженых, начало зимы, это начало подготовки к Зимним Святкам. Может быть, ваш ребёнок даже споёт вам песню про Мартиньша и его детей, или явится пред ваши очи в костюме цыгана.

Но вряд ли многим родителям посчастливится услышать от своих чад о том, что у латышского Мартиньша есть русский родственник, и ничуть не бедный, а возможно, даже брат родной, хотя, очевидно, и не близнец.

Само собой, последнее касается не одного Мартиньша – параллелизм наших традиций прослеживается вдоль всего цикла годовых праздников, чего не скажешь о нашем интересе к своим традициям. Тут параллелизм с латышами несколько нарушается. Так уж нам подкузьмило, заметит на это кто-нибудь из нас и не в бровь, а в глаз попадёт. Именно этот совершенный глагол прошедшего времени как нельзя лучше вписывается в тему, ибо есть основание считать, что русского Мартиньша зовут Кузей.

Факт этот может быть признан весьма знаменательным: получив относительно поздние имена, оба братца сохранили множество подозрительно близких черт. Без сомнения это свидетельствует  о почтенном возрасте обоих. Итак, Козьма, Кузьма, Кузя. Величайший знаток душевных проявлений русского народа, Владимир Иванович Даль писал, что имя это «в поговорках означает бедного, горького. Кузьма – бесталанная голова. Горькому Кузеньке – горькая долюшка». Надо сказать, что на голом месте поговорки не возникают, и народ наш знал, что поговаривал. В день Козьмы и Демьяна, или на Кузьминки, как этот день ещё называют, русские крестьяне шили из старых тряпок куклу, набивая её соломой. Куклу называли Кузей, и долюшка его в самом деле была горька. Рваный его кафтан имел разные по длине рукава, шапка то и дело сползала на лоб. Кузя был крив, хром и при этом нестерпимо хотел жениться. Он сватался поочерёдно ко всем девушкам и, получив отказ у последней, с горя умирал. Его «клали на полотно и несли на реку. За ним шли девушки одетые старухами. «Поп» кадил лаптем. На льду чучело сжигали». Впрочем, на следующий день его всё же женили: «девушка изображала невесту… женихом одевалась девушка из другой «беседы». Ходили сватать, был запой… За деревней на дороге их венчали».

Конечно, Мартиньшу повезло больше. В песнях о нём поётся: «Мартиньш мужичок богатый колет вечером бычка». Следует отметить, что богатством своим он пользуется себе и людям во благо — имеет множество детей, да все весёлые: поют, пляшут и ряжены «в великана, карлика, козу, журавля либо какую-нибудь мелкую лесную нечисть». Впрочем, не смотря на заслуги перед отечеством в преодолении вечного по сути демографического кризиса, в конце концов изгоняют и Мартиньша. Латыши народ вежливый, героев своих они изгоняют с почтением. Зато достаётся при этом селянам: детки Мартиньша хлещут их берёзовыми прутьями во время обхода дворов, да при этом требуют, чтобы те накормили их курятинкой.

У русского Кузеньки, по уже упомянутым причинам, с детишками туговато. Венчаный за деревней на дороге, прямо в запое, рано умерший от несчастной любви, герой наш потомства не оставляет. Скромно умалчивает об этом народная память. Есть конечно факт, наводящий на размышление: «в этот день ходили по избам ряженые. Одевались цыганами, выворачивали шубы, подходили к избе и пели: «Чтобы курочки водились, на насесточку садились, ушастенькие, головастенькие! Ку-ка-ре-ку!». Впрочем, как бы то ни было, недостача детей у Кузи с лихвой компенсируется наличием матери. Образ её столь внушителен, что один известный руководитель некогда общего для всех нас государства успешно использовал его для достижения внешнеполитических целей. Для этого требовалось постучать по трибуне каблуком собственного ботинка и всего лишь пригрозить врагам своим «показать им Кузькину мать». Далее все проблемы решались сами.

Руководитель этот, будучи родом из народа, очевидно, хорошо знаком был с традициями. Поэтому не будем обижаться на него за неверность слову. Ну обещал он коммунизм к восьмедисятым, ну надул. Но ведь никто не помнит, какого числа он давал своё обещание. Наверное четырнадцатого ноября, и не позже пятнадцатого. А из произведений Даля все знают, что «подкузьмить – это поддеть, обмануть, надуть». Учитывая эти факты, стоит вообще поразмыслить о роли Кузи в нашей истории.

К тому же, знаете ведь, где ряженые, там и всякие безобразия. Есть даже такая теория, что рядились в порывах коллективной мизантропии. Нарядился, отвёл душу, маску снял, окунулся в прорубь – смыл грехи – и опять под образа садись. Раньше рядились для жизни. Теперь тоже рядятся на Мартиньша, на Святки, … но больше для сцены. В жизни, конечно, тоже рядятся, но трудно бывает разобрать, где лицо, а где маска.

Вообще Кузя, будучи архетипом коллективного бессознательного, бессмертен. Бессмертие — категория времени, однако, мудрые люди доказали, что времени без пространства не существует. А потому получается: будучи бессмертным, Кузя по сути вездесущ. Вот читаете вы теперь эту статью, а где-то глубоко-глубоко в вашей душе, в самом тёмном её закоулочке сидит Кузя, брат Мартиньша, и криво усмехается. И Бог его знает, о чём он думает.
Счастливого вам пути к Зимним Святкам!

Примечания для людей не знакомых с латышскими традициями:

С дня Микелиса (последний может быть признан аналогом русского праздника Покрова Пресвятой Богородицы) по день Мартиньша (по времени и наполнению соответствует русским Кузьминкам) у латышей принято говорить о Времени душ умерших (Veļu laiks – время душ умерших. “Veļi” – слово однокорневое «Велес» — имени славянского божества, выполнявшего функции властелина царства мёртвых).

Если исследования Л. Ивлевой и других фольклористов позволяют сделать вывод, что  у славян ряжение может являться принадлежностью практически любого праздника, то у латышей ряжение более характерно для зимней обрядности и время появления ряженых чаще всего ограничивается двумя крайними точками: днём Мартиньша и Масленицей.

У латышей праздник, связанный с днями зимнего солнцестояния носит название Ziemassvētki. Происхождение этого названия связывают с русским термином «Зимние Святки» (K. Karulis “Latviešu etimoloģijas vārdnīca” II d. 336). Но, если последний термин русскими жителями Латвии практически забыт (об этом говорит опыт общения автора статьи), то термин Ziemassvētki в настоящий момент является практически единственным названием этого праздника у латышей.

Примечания для молодых людей, не знакомых с историей государства СССР:

До 1991 года Латвия, как и многие другие, ныне независимые государства, входила в состав Союза Советских Социалистических Республик. В этом государстве была провозглашена «народная власть». Последнее требовало от чиновников проявлений «внимания» к народной культуре и традициям. Но, так как особенности мировоззрения, лежащие в основе традиционной народной культуры, были чужды советской официальной идеологии, была создана своеобразная школа интерпретации традиций, действующая в рамках системы Культпросвета. Интерпретации эти искажали подлинный смысл традиций. В среде национальных интеллигенций (в том числе и русской) возникли неформальные движения противодействия политике правительства в области народной культуры. Следует признать, что с развалом СССР практически во всех вновь возникших государствах Культпросвет постепенно возвращает некогда потерянные позиции. Особенно это касается культуры национальных меньшинств.

В 60-х годах прошлого столетия, кажется в период Карибского кризиса, Генеральный секретарь ЦК КПСС Никита Сергеевич Хрущёв применил элементы народной культуры во внешнеполитических действиях. На одной из международных тусовок на высшем уровне, стоя на трибуне, он снял с ноги ботинок, и, стуча по трибуне каблуком, пригрозил странам мирового империализма «показать Кузькину мать». Магическая сила народного слова возымела действие – кризис был преодолен.

Сергей Оленкин


Сделать закладку на эту страницу: