22
Пт, март

Сергей Оленкин «Фольклор и школа»

Рефераты

Сообщение, сделанное на Семинаре учителей белорусского языка в Бельске-Подласком в июне 2005 года.

(Изложенный материал был проиллюстрирован мастерклассом по хороводной игре).

В памятные советские времена государство уделяло традиционной культуре не мало внимания. С маленькой поправкой: технологов культпросвета сама по себе культура не интересовала, - она была лишь удобным инструментом для решения прикладных задач.

В памятные советские времена государство уделяло традиционной культуре не мало внимания. С маленькой поправкой: технологов культпросвета сама по себе культура не интересовала, - она была лишь удобным инструментом для решения прикладных задач. Не столь важно каковы были эти задачи. Важно, что материал фольклора произвольно видоизменялся в соответствии с поставленными целями. Культура трактовалась так, как это было выгодно властям. Это конечно же не обошло и школы. Результат мы наблюдаем до сих пор, и в Польше в этом плане думаю тоже больших перемен не произошло. В России, где меткое словцо в цене, явление это получило замечательные названия: «клюква», «разлюли малина», «сарафаны, балалайки, два притопа, два прихлопа», «ица-дрица» и др.

Когда в начале 90-х годов в Ригу на фестивали стали приезжать «фольклорные ансамбли» из Германии, Австрии, Швеции, Финляндии, США и других стран, я был потрясён увиденным и услышанным. Оказалось то, что я считал явлением исключительно советским, процветает и там. Евроклюква даже по внешнему виду мало отличается от своей кэпээровской (1) родственницы, ну, может быть выглядит несколько интеллигентней, и то скорее лишь со стороны, качество же музицирования часто ещё ниже.

Иногда слышится мнение: «ну и что тут плохого, слава Богу, что хоть как-то отметили». Оно, конечно, «люблю молодца и в татарине». Да не слишком ли дорого нам в конце концов обходится это «молодечество»?

Мне вспоминается собственное детство: ни минуты не колеблясь, я выключал телевизор, стоило лишь на экране появиться хорам известного рода, - не смотря на все увещевания старших. Уже будучи взрослым, я много лет не обращал на народную песню никакого внимания, пока однажды не обнаружил обмана: то, что выдаётся за народное искусство, не имеет к нему никакого отношения. Многолетний опыт общения говорит мне о том, что большинство людей этого обмана так и не обнаруживает. Работая в школе руководителем фольклорной студии, я постоянно слышу из-за угла пресловутые песенки: «во поле берёзка стояла, люли-люли, стояла», «калинка, малинка...» (2) и др. Так подростки высказывают своё отношение к моему предмету. Однако мне ни разу не приходилось слышать пренебрежения к нему от ребят, которые хотя бы недолго занимались в студии, даже если мы расстались, мягко говоря, далеко не друзьями.

В Латвии и в России, любой программой по русскому языку и литературе для начальной и основной школы предусматривается изучение текстов различных фольклорных жанров в том или ином объёме. Как правило, объём этот не так уж и мал. И потребностей в каких-то дополнениях со стороны школы особых не ощущается, да и вообще не понятно, в нашем «цивилизованном» мире, какой «шерсти клок» мы с этой народной культуры можем иметь.

Конечно, если речь идёт о национальных меньшинствах, если существует потребность сохранения национальной идентичности, а паче чего, ещё и национальной независимости, тут всё становится на свои места. Но тут-то как раз и возникает соблазн и опасность впасть в прикладной фольклоризм, и мало кому этот соблазн преодолеть удаётся. Ну разве что вам удастся. Бог вам в помощь!

* * *
Чем же всё-таки так дорога нам традиционная культура, насколько нужна она современной школе, и насколько она с современной школой совместима? Справедливо будет дать слово обоим субъектам имеющегося взаимоотношения. С одной стороны Традиционная Народная Культура, которая, как кажется, далека от нас, и с каждым днём становится всё дальше, с другой – Современный Школьник, ребёнок, которому жить в этом мире, в мире индустрий, технологий, компъютеров и иже с ними.

Чем же традиционная народная культура отличается от культуры, которую мы, современные городские цивилизованные люди, исповедуем? В первую очередь следует сказать, что традиционная народная культура – культура преимущественно устная. Это значит, что вся информация передаётся из уст в уста, и единственным её хранилищем является человеческая память. Для нас сама мысль об этом является фантастической. Действительно, смогли бы мы держать в памяти все необходимые нам знания? Гигантские объёмы информации, при отсутствии возможностей «положить на полку», дабы употреблять по мере надобности, предполагают наличие соответствующих способов кодирования. (3) Что же это за способы? Чтобы избежать сложных теоретизирований, попробую подобрать наглядные примеры.

Традиционная составляющая присутствует и в культуре современного города, во многом находясь в противоречии с ней. В качестве характерного примера этого противоречия может быть приведена судьба таких традиционных текстов, как предписания и запреты, связанные с использованием различных предметов. Скажем, запрет сидеть и лежать на столе, класть на стол носки, стирать со стола крошки голой рукой и т.д. С нашей точки зрения, эти запреты совершенно бессмысленны, потому, что мы привыкли относиться к предметам с точки зрения их практической пользы. «Вот это стол – за ним едят». Ну, на худой конец пишут, беседуют, если стол круглый и т.д. Для традиционного человека предмет, кроме утилитарного, имеет знаковый смысл. В той или иной мере, это относится практически ко всем предметам.

Именно знаковые составляющие предметов и явлений являются простейшими элементами - лексемами текста устной культуры. Действительно, стол – это не только то, «за чем едят», а еда это отнюдь не только «удовлетворение физиологической потребности в пище». Стол – это престол, алтарь, небо, «ладонь Богородицы», это место схождения двух миров. На столе пеленают только что родившегося младенца, пока он ещё не очистился от причастности к тому неведомому миру, из которого явился. На стол кладут покойника перед тем, как проводить туда же. Потому на столе нельзя сидеть и лежать. На стол также нельзя класть носки, так как судьба предмета, человеческого атрибута, таинственно и тесно связана с судьбой его хозяина . (4)
Итак, на столе нельзя сидеть, - это опасно и кощунственно, - семантика знака определяет характер отношений человека с миром. Последние трудно заподозрить в факультативности. Энергетика знака, эмоциональная заряженность, императивность легко прорывает преграду веков, и холод нашего рассудочного времени не в силах их остудить. Мы все лишь притворяемся современными и цивилизованными, в глубине души мы такие, какими были всегда.

Сфера означаемого практически любого традиционного текста находится в непосредственной близости границ жизни и смерти, Этого мира и Того мира, и четыре волшебных слова: любовь, брак, рождение и смерть, являются ключевыми для понимания традиционной культуры вообще. Вся совокупность этих текстов представляет из себя бесконечное перечисление всех возможных вариантов отношений, возникающих вокруг этих важнейших сфер человеческой жизни. Если человек знаком с языком традиционной культуры, он мгновенно поймёт смысл любого из этих текстов и сможет оценить его глубину. Более того, он сможет воспроизвести этот текст без особых затруднений, ибо в «пограничности» секрет мнемоники народной культуры. Можно сказать, что близость смерти, погружённость в сферу действия основных инстинктов – инстинкта самосохранения и инстинкта продолжения рода, обеспечивают надёжность запоминания текста. Всё, что на границе – предельно актуально, и потому чрезвычайно ярко эмоционально окрашено. Это одна из важнейших особенностей языка традиционной культуры. Если человек с этим языком не знаком, любой из текстов представится ему либо мало информативным, либо вообще бессмысленным, либо он будет объявлен свидетельством каких-то времён, свидетельством, которому необходимо отдавать скучную дань уважения.

* * *
Итак, для работы с материалом традиционной культуры необходимо глубокое понимание языка этой культуры. Для того, чтобы яснее обозначить направление работы, хочется привести ещё какой-нибудь пример. Яркую иллюстрацию специфики языка традиционной культуры, даёт материал традиций праздничного ряженья.

В русской, да видимо вообще в славянской, традиции ряжение является необходимой обрядовой составляющей основных праздников. Это касается не только календарных праздников, но также свадьбы, крестин и даже похорон и поминок. Изучение материала говорит о том, что ряженый в народной культуре мыслится не кем иным, как представителем мира смерти. Его внешний облик и поведение противоречат общепринятым нормам, потому, что в мире смерти – всё наоборот, это мир как бы вывернутый наизнанку. Ряженый одет в антиодежду, обладает качествами противоречащими человеческой природе, ведёт себя не так, как полагается . (5)

С нашей утилитарно-прагматической точки зрения традиции эти могут показаться мало понятными и даже странными. Но костюм ряженого, так же, как и любая одежда, вообще любой предмет, любое действие, любое слово в традиционной культуре имеют знаковую составляющую, с помощью которой они включены в общую классификационно-оценочную систему. Одним из главных классифицирующих признаков является понятие «нормы». В традиционной культуре действуют жёсткие нормативные системы, и обязанностью каждого члена сообщества является точное знание нормативных критериев.

Внимательное изучение имеющейся информации наводит на мысль, что мнемоника нормативности опиралась на осознавание скорее антинормы, нежели нормы. Человек знает как нельзя поступать, и исходя из этого знания формирует своё повседневное поведение. Всё, что несёт собой ряженый, вызывает смех, но смех этот на грани срыва (6), и в любой момент легко сменяется страхом, даже ужасом. «Нарушение нормы – смешно, страшно и недопустимо. И потому нарушать её может и должен ряженый в праздничном ритуале, чтобы все остальные не смогли забыть как поступать нельзя», - вот в упрощённом виде одна из идей праздничного ряженья.

* * *
Коль скоро затронута тема праздника, следует обратить внимание, что время, а следовательно и пространство в традиционной культуре тоже имеют знаковые составляющие, и мыслятся несколько иначе, чем мы к этому привыкли. Навязанные нам наукой представления о физическом времени и пространстве несколько не соответствуют картине мира традиционного человека. Время в ней неоднородно. Обыденное время, имеющее линейную структуру, привычную кстати и для нас, сменяется в праздники совершенно другим типом времени. Фактически оно лишено протяжённости. Настоящее, прошлое и будущее сходятся в нём в единой точке.

Праздничное время - это святое, божественное время, и пословица говорит: «У Бога всегда праздник». Этимологически слова «свет», «святки», «святой», «священный» - родственные и происходят от основы со значением «священный», «праздничный». Праздник – святой, священный день. В свою очередь слово «праздник» этимологически производится от слова «порожний». Праздник – это день, порожний от всего обыденного: «в день свят все суеты спят». Это является объяснением родственности слова «будни» слову «будить». В будни пробуждаются суеты. В праздник же ангелы, и даже сам Господь, но не только они, - умершие предки, нечистая сила, незримо, и даже зримо присутствуют среди людей.

Праздник – время перераспределения коллективного блага, время наделения долей. В этом значении, в контексте многих ритуалов, производится деление и последующее съедение обрядового хлеба, пирога, калача. «В праздничный день у Бога все равны».

* * *
Содержание ряженья зачастую в точности повторяет материал былички. Ряженый носит имя персонажа былички и обнаруживает явные черты сходства с ним на всех уровнях. Иногда приходит на ум сопоставление с персонажами сказки. Например, известный, подробно проанализированный В.Я.Проппом образ «старого старчика», «деда», воплощается в играх ряженых, и является одним из распространённых персонажей ряженья. Но, этот образ имеет богатейшие описания в текстах самых разных жанров.

В быличках именно в обличии деда чаще всего появляются такие персонажи, как домовой, леший, баенник, полевик и др. В загадках, пословицах и поговорках мы можем найти красочное его описание: «Старик у ворот тепло уволок, сам не бежит и стоять не велит» - мороз. «Кого дедушка любит, тому и косточки в руки». «Дед в шубу одет, наружу мех» – медведь. «Стоит старик из года в год разинув рот» - овин. Как это ни странно, создаётся впечатление, что все эти тексты, описывающие разнородные явления, имеют отношение к образу персонажа ряженья и конкретизируют его. Странного на самом деле тут ничего нет. Это наглядный пример универсального принципа существования фольклорного текста. В качестве моделирующей системы он описывает предметы и явления друг через дружку. И мороз, и овин, и медведь, и дедушка, описанные в текстах, обнаруживают черты глубинного смыслового родства, позволяющие предположить наличие скрытой от глаза объединяющей идеи. Тексты сказок, где упоминается «убогий старчик» («убогий» – у Бога), «старый старик на дубу», «старый дедушка» и др. дают более конкретную информацию о персонаже. Понятно, что в образе старика, деда является персонаж предельно сакрализованный, - это либо предок-родоначальник, либо кто-то ещё из этого ряда, либо даже сам Господь
.
* * *
Какое это имеет отношение к школе? Как уже говорилось, школьными программами и учебниками предлагается изучение традиционных текстов различных жанров. Вот, например, уже упомянутая пресловутая «во поле берёзка стояла». Это текст троицкой обрядовой песни. Пару региональных вариантов этой песни мне довелось слышать в записи, и я могу свидетельствовать, что это достойный образец традиционного творчества, не менее достойный, нежели любая другая песня, дошедшая до нас в живой традиции. Чем же она так провинилась перед городскими подростками, что они избрали её в качестве негативного символа своей культурной независимости?

Чтобы попытаться ответить на этот вопрос, откроем любой учебник Родной речи. Скорее всего там окажется именно этот текст, а возможно и другие тексты народных песен, помещённые в соседстве с лучшими произведениями классиков отечественной литературы. Видимо, авторы учебников, из самых лучших побуждений, может быть желая поднять авторитет произведений народной культуры, поместили их в такое соседство. Наверное авторы, с высоты своей глубокой образованности, действительно прониклись их значимостью, но почему-то у них не возникло мысли, что для ребёнка, который знает не так много, это соседство может показаться странным. Ему предложено действительно замечательное произведение, но, к сожалению, оно написано на незнакомом языке.

Действительно: «Белеет парус одинокий в тумане моря голубом. Что ищет он в краю далёком, что кинул он в краю родном?», и рядом какая-то «берёзка стояла», да ещё и «люли-люли», и к тому же некому её «заломати». Зачем эту берёзку ломати, когда и родители и учителя ежедневно говорят о необходимости беречь природу. Будучи вырванным из живого контекста, отрезанным от питательной почвы, текст этот кажется бессмысленным, и естественно, с целью возвращения ему утерянного смысла, его тут же подвергают обработке: «Во поле берёзка стояла, выпила сто грамм и упала». Так незаметно, неконтролируемо формируется у детей отношение к культуре. И тут речь не идёт об одной лишь традиционной культуре. Формируемое клише будет распространяться на культуру вообще. А потом мы сокрушаемся, видя разрушительные процессы, происходящие в подростковой и молодёжной среде.

* * *
До сих пор речь шла более о традиционной культуре. Попробуем приблизиться ко второму субъекту нашего отношения, - к Современному Школьнику, ребёнку, которому жить в этом мире, в мире индустрий, технологий, компъютеров и иже с ними. В науке существует понятие «мир детства». Наряду с миром взрослых, он имеет самостоятельное значение, и нам не плохо бы об этом помнить, ибо забывчивость таит в себе опасности. Дети – это не маленькие взрослые, и в их мире устная культура ещё не потеряла своего первостепенного значения. Знаменательно то, что по принципам своей организации она вполне сопоставима с традиционной народной культурой. Дети удивительно тонко понимают и принимают язык этой культуры. Стоит, например, рассказать им традиционный мифологический рассказ, хоть один, как они начинают требовать всё новых и новых. Однажды, рассказав группе первокласников несколько быличек, я на следующем занятии попросил их вспомнить какие-нибудь необычные истории, которые с ними самими случались, и был потрясён, услышав от них рассказы, имеющие все жанровые признаки быличек. Это были настоящие традиционные былички.

1. «... когда у меня умер кот, это было тоже раньше где-то ... У меня был кот персидский, оранжевый, звали Диксис. И я, когда он умер, я его положил в подвал, там на доску, и закрыл его. А на следующий день, когда я туда пришёл, там уже не было той крышки, ... и такой большой паук его замотал ... в паутину ... такая большая толстая паутина, он очень был большой ... и он его съел потом, на следующий день» (7).

2. «/Когда умер дедушка, папа/... в лесу, где могилы, отдельно в лесу построил дом такой деревянный, и закрыл в гробу, и положил этот труп.. ... Мы сжигали дом вместе с ним /покойником/, хотели сжечь, а он не сжигался, остался только чёрный, а потом его хотели бомбить, так разламывать – он не разламывался. Ну мы решили это дозавтра оставить. Утром пришли, там только остатки остались – палочки чёрные, горелые ... и мы оттуда уехали».

3. /Дедушка тоже умер/:«Однажды, когда ... я и моя крёстная пошли в цирк, но там было две двери: справа и слева. Я зашёл слева, а мама справа. Я думал, что там, где вот левая эта дверь, я думал, что там есть проход туда вот, к маме. А там не было. Ну, я пошёл туда, а там был мой дедушка, и там разных много других. Он был на цепи, эта ... привязан. Ну, ... на таких вот, как в тюрьме. Я туда зашёл, он говорит: «Дим, Дим, иди сюда». Я подхожу к нему, а он берёт меня и тоже ж цепью бьёт. Я тока кричу: «Помогите!» А он не смог удержать ... цепью, и я убежал ...».

Эти былички были услышаны мной от детей – первокласников.

В детской субкультуре быличка - живой жанр. Восприятие былички эмоционально ярко окрашено. Услышанная однажды, быличка надолго запоминается. Естественный вопрос: «Было ли это на самом деле?» пробуждает энергию, направленную на поиск ответа. Знание ответа исключительно актуально для ребёнка, и поиск будет продолжаться до тех пор, пока не будет найдена удовлетворительная трактовка. Это очень важный момент – у ребёнка появляется возможность приобщения к глубинным сферам культуры. Для успеха поиска будут использоваться все имеющиеся средства, и необходимо подумать о том, как расширить их перечень (8). Ответ «этого нет, потому, что не может быть в принципе», закроет дверь в важнейшую область действительности. Целый мир может оказаться вычеркнутым, недоступным для восприятия.

Взаимоотношения с мифологическим способом трактовки действительности исключительно важны для личности. В нашем мире человек может принимать его, либо не принимать. Что от этого изменится? Тезис Й.Хёйзинги (9) о том, что в основе культуры лежит игровое начало, ситуацию несколько проясняет. «Но вот вопрос: «Какие сны в том смертном сне приснятся?» Ответ возможен лишь при наличии правил игры. Правила, естественно, могут быть разными. «Никакие», - отвечает наука. Принятие её правил, - путь, по которому пошла западная цивилизация, - это удар по культуре, по духовному миру человека. Конечно, это позволяет сосредоточиться на эмпирике, и отчасти в этом секрет нашего «индустриального рая». Понимание правил, определённых традиционной культурой расширяет возможности в сфере духа. Трагедией современного человека являются непонимание им значения слова «игра».

Реальность культурная и реальность эмпирическая – это две разных реальности, и помирить их может только игра. Но игра – это искусство. Кстати, тот, кто возил детей в экспедиции, может быть заметил, в каком совершенстве этим искусством владеют традиционные крестьяне.

Этнографическая культура пронизана «игрой». Речь не идёт только о тех многочисленных формах, объединяемых понятием «народной игры». Речь о том, что в основе этнографической культуры лежит ярко выраженное игровое начало, и для нас это представляет наибольшую ценность. Дети нуждаются в игре, они не могут без игры, и традиционная культура фактически представляет из себя цельную органичную, отшлифованную многовековым отбором игровую систему, в которой воспитательное, педагогическое начало не выделено из общекультурного целого. В ней всё – игра. Пение – игра, миф и обряд замешаны на игре в высшем смысле этого слова.

Современные педагогические психологи извелись, сочиняя всё новые игровые методики обучения, но по сути это мало что меняет. Наиболее простой пример, который сразу приходит в голову: обучение пению в современной школе. Общую культуру пения традиционного села сравнивать с таковой в современном городе просто смешно. Крестьяне пели практически все. Вполне средняя деревенская носительница певческой традиции поёт порою лучше, нежели большинство популярных профессиональных эстрадных певцов, получающих за своё музицирование большие деньги. Почему? Потому, что у традиционных крестьян вместо дискотек с раннего детства были хороводы и танцы «под язык». Эти формы предполагали одновременное с пением совершение множества сложных танцевальных движений, разыгрывание целых игровых сюжетов и многое что другое . (10)

По-настоящему любить петь можно научиться только так, и современные школьники, пропевающие предписанные программой, либо случайной фантазией учителя музыкальные опусы, стоя по стойке смирно, и редко понимая зачем им всё это нужно, вызывают жалость. Но всё это лишь о вокальных навыках и способностях получать удовольствие от их реализации. В традиционной культуре пение – универсальное средство коммуникации. Человек с помощью пения общается с миром в самых разнообразных его проявлениях. С песней обращались к людям живым, младенцам и взрослым, к умершим, к засеянному полю, к грозовой туче, к домашним и диким животным, к весне, к праздникам в их персонификациях, к самому Богу. Эту возможность общения с миром современный человек практически потерял.

Фактически в основе культуры традиционного пения опять-таки лежит свой язык, знание которого необходимо для понимания той функции, которую выполняло пение в этнографической среде. Прорыв в знание этого языка, если его удалось осуществить, совершенно меняет отношение ребёнка к песне. Песне возвращается её изначальная преобразующая функция, она вводит ребёнка в мир глубинных основ его культуры, даруя неограниченные возможности познания и самопознания.

* * *
Хочется прикоснуться к ещё одному важному вопросу, тоже касающемуся информационной темы. Известно, что традиционная культура, в отличие от культуры современного индустриального города, направлена на постоянное буквальное самовоспроизведение. (Для нашей городской культуры, как известно, основной девиз – «новизна любой ценой»). Иными словами, произнося какой-нибудь текст, традиционный человек подчинён требованию максимально точного воспроизведения этого текста в том виде, в котором он когда-то достался ему от учителей.

С другой стороны любое произнесение текста в традиционной культуре представляет из себя его творение заново, причём набело потому, что никаких репетиций не предусмотрено. Фактически любое живое произнесение текста – это импровизация в пределах известных канонов, это вдохновенная демонстрация знания языка культуры. Например, если обратиться к той же волшебной сказке, то взаимоотношения инварианта и вариантов подробно проанализированы В.Я.Проппом (11). Можно выучить книги Проппа наизусть, но при этом сомнительно, обеспечит ли это способность рассказывать сказки так, как это делают народные сказители. Знания о языке – это ещё не есть владение языком. Впечатляющие импровизации сказок, зафиксированные Афанасьевым, Ончуковым, Зелениным и ещё множеством собирателей, были возможны благодаря тому, что их авторы владели культурой в целом, включая все варианты её жанровых проявлений. Можно сказать, они не просто владели ею, они исповедовали её. Человек традиционной культуры, в отличие от нас – вечный творец и импровизатор, получающий от своего творчества ни с чем не сравнимые радости непрерывного поэтического вдохновения. Мы же, со своими знаниями научных закономерностей, превращаемся в засушенные придатки информационных резервуаров.

Пришла пора сделать выводы. Традиционная культура обладает мощным воспитательным, преобразующим потенциалом, но доступ к нему лежит лишь через знание и глубокое понимание языка этой культуры. Основы этого языка выявляются во многообразии жанровых проявлений, и могут быть освоены путём осмысленного изучения различных текстов (12). Если говорить о работе со школьниками, то можно очертить круг этих текстов. В первую очередь это мифологический материал, вчастности материал сказки, былички, поверий и т.д., а также находящийся в тесной связи с ним обрядовый материал. Затем это опять-таки связанный с предыдущим, материал игры, песни и танца. Большим потенциалом обладает также сфера народного предмета, ремёсел и рукоделий.

Перед нами есть два пути: либо мы, не утруждая себя творческим поиском, пойдём по накатанной дорожке. Это лёгкий путь, но к чему он ведёт, я уже упоминал. Другой путь труднее, но это путь поисков и открытий, радостей познания и причащения к таинствам наших многовековых культур. Это праведный путь. Бог в помощь!

(1) Кэ-пэ-эр (КПР) – аббревиатура слова «КультПросветРабота».

(2) Троицкая и свадебная плясовая песни изменили жанровую принадлежность, превратившись в среде школьников в дразнилки.

(3) См. об этом, например: Байбурин А.К. «Ритуал в традиционной культуре». Структурно-семантический анализ восточнославянских обрядов. СПб. «Наука». 1993., Чистов К.В. «Фольклор, текст, традиция». О.Г.И. Москва. 2005. и др.

(4) Кстати, известная исследовательница античной культуры Ольга Михайловна Фрейденберг убедительно показала, что так привычный и удобный западному человеку стол, за которым едят, работают и т.д., вошёл в западную традицию именно благодаря своей алтарной семантике, а вовсе не благодаря своей утилитарной «удобности». В восточном мире не менее удобным оказывается сидеть, принимать пищу и т.д. на ковре либо циновке.(О.М.Фрейденберг «Миф и литература древности», М. «Наука». 1978.)

(5) См. об этом подробно: Ивлева Л.М. «Дотеатрально-игровой язык русского фольклора». СПб. «Дмитрий Буланин».1998., Ивлева Л.М. «Ряженье в русской традиционной культуре». СПб. Российский Институт Истории Искусств. 1994. На сайте http://pjatnica.com/ в разделе «методички» (на русском языке) опубликовано методическое пособие по ряженью, в котором в сжатой форме изложены основные положения этих, а также других работ.

(6) «... весёлое оживление, праздничная свобода (свобода слова, жеста, одеяния), стимулированный, даже гипертрофированный смех, вызываемый представлением в личине (смех до упаду, взрывы и неукротимые приступы хохота, истерические «покатывания») – всё это находится здесь в особом единстве с причастностью каждого какой-то опасной тайне и жути». «Собственно, на многократной смене, на постоянном схождении и расхождении этих полюсов и осуществляется праздничное бытие, во многом связанное с игровыми и мифологическими возможностями маски». (Л.М.Ивлева. «Ряженье в русской традиционной культуре». стр.192. ) «...мужчины не испытывают страха перед духами, которых изображают. Они сами всё это готовили, сами делали маски. ... их поведение ничем не отличается от поведения родителей, разыгрывающих Сантаклауса. ... женщины менее прочих поддаются обману. Они в точности знают, кто прячется за той или иной маской. Однако впадают в странное волнение, если маска приближается к ним с угрожающим видом, и с воплями разбегаются в стороны. Это выражение страха ... отчасти совершенно стихийно и неподдельно, отчасти всего лишь традиционная обязанность. Так полагается делать». (Обряд инициации у индейцев - Й.Хёйзинга. «Homo ludens»).

(7) Приводится точная расшифровка магнитофонной записи. Многоточием обозначены паузы и заминки. В косых скобках поясняющие слова автора записи.

(8) Следует всё же предостеречь от агрессивного применения мифологического материала в работе с детьми. Дети очень по-разному подготовлены ко встрече с сюжетом былички. Очень впечатлительные дети нуждаются в индивидуальной, «мягкой» подаче материала. Рассказывание былички – это процесс коммуникации, и успешность его во многом зависит от того, насколько педагог способен им управлять.

(9) Й.Хёйзинга, «Homo ludens» («Человек играющий»)

(10) Хороводную игру – вообще можно считать одним волшебных средств народной педагогики. Ребёнок, участвуя в ней, без скуки, почти незаметно для себя, учится петь. Обучение происходит по ходу действия, почти бессознательно, на фоне радостных событий игры. Такое сочетание способствует более эффективному, быстрому и прочному закреплению навыков, но ещё в большей мере формирует характер отношения к пению. Песня оказывается связанной с ними. Ребёнок учится не просто петь, но любить песню. Так же легко и незаметно он учится правильно, легко и красиво двигаться.

Кстати, этот принцип используется, например, в современных методиках обучения игре на скрипке. Начинающим скрипачам предлагается, играя на инструменте, одновременно выполнять различные действия: маршировать, играть лёжа, двигая ногами в воздухе и т.д. Считается, что это формирует большее количество функциональных связей, в результате чего приобретённые навыки оказываются более устойчивыми.

(11) В.Я.Пропп «Исторические корни волшебной сказки», «Морфология сказки» и др.

(12) Понятие текста используется в расширенном значении. Термином «текст» могут обозначаться сложные тексты, например, обрядовый. («Всякий обряд может быть представлен как определённый текст, т.е. как некая последовательность символов, выраженная при помощи обрядового синтаксиса». Н.И.Толстой, «Язык и народная культура», М. «Индрик», 1995г. стр.63). Обрядовый текст может иметь несколько языков выражения: предметный (язык ритуальных предметов), акциональный (язык ритуальных действий), вербальный (язык ритуальных монологов, диалогов, текстов песен). Отдельно следует упомянуть музыкальный и хореографический языки, а также язык символических изображений. Соответственно, можно говорить о предметном, акциональном, вербальном и др. текстах.

Find Us On FaceBook - Image

Яндекс.Метрика