Студия аутентичного фольклора «Ильинская пятница»
Студия аутентичного фольклора «Ильинская пятница»

Главное меню Главная страница arrow Статьи С.Оленкина arrow История «Пятницы» с прошлого тысячелетия до новейших времён
Главная страница
Общая информация
Новости студии
Дискография
Новости вокруг
Latvieshu valodaa
На русском языке
In English
Статьи С.Оленкина
Рефераты
Методички
Отчеты
Песни
.:: Фотогалерея ::.
Фотографии участников
«Олень по бору...» 2009
Baltica 2009
Фестиваль масок в Дагда
Там по маёвуй роси 2006
Там по маёвуй роси 2005
На фестивалях
Народные исполнители
Рукоделие
Наша история
Наша коллекция
Обложки компакт-дисков
---===---
Контакты
Фотогалерея
Поиск по сайту
Схема сайта
Архив новостей
Рекомендуйте нас
Ссылки
Гостевая книга


Мед центр Химки - Справка 086 у о профпригодности, справки недорого и быстро.

---===---



История «Пятницы» с прошлого тысячелетия до новейших времён

Версия для печати Отправить на e-mail

Возвращаясь мысленно во времена пятнадцатилетней давности, я всё более осознаю сколь трудные задачи стояли перед нами. Существовало, и сейчас существует множество факторов, отнюдь не способствующих выживанию в Латвии русской студии аутентичного фольклора. Но она жива, и мне порой самому не понятно что заставляет меня упорствовать. Откуда силы, и что за глубинные мотивы движут мною, когда я каждый раз вновь и вновь решаю продолжить.

1. Эмбриогенез.

Кажется впервые я стал обращать внимание на этнографическую песню после истории, произошедшей со мной году в 80-м. Доехав на экскурсионном автобусе до Ленинграда, я попал в больницу с острым приступом аппендицита. Мне сделали операцию, и утром я проснулся в палате в компании двоих молодых людей примерно моего возраста. Один из них, увидев, что я открыл глаза, нетерпеливо произнёс: «Ну, наконец-то! Как самочувствие? Можно включить радиоприёмник?» Получив согласие, он повернул ручку, и комната наполнилась голосами, звучание которых, как иногда мне кажется, я слышу до сих пор. Под остаточным действием наркоза, или операционного стресса, восприятие моё было обострено, и возможно именно это стало причиной столь сильного впечатления. Через 14 лет после события я так описывал свои воспоминания в статье, опубликованной в газете «Диена»[1]: «Однажды я «услышал» этнографическое пение, вдруг открыл его для себя, почувствовал, что оно несёт в себе смысл, выходящий за пределы обыденного. Это было одной из тех случайностей – зазвучала песня в момент, когда я был способен её воспринять. Грёза, яркий образ, которым это сопровождалось, запал мне в память, и до сих пор, по прошествии многих лет, я могу воспроизвести его в мельчайших подробностях. Виделся мне деревенский дом с печью, бревенчатыми стенами, простой крестьянской утварью, но звучание голосов рождало всё это, одновременно открывая какой-то глубинный и очень важный смысл. Видение было конкретным – я мог созерцать щели между досками двери, фактуру дерева, потёртости в местах, где до него чаще касалась рука. Я видел, как горит огонь в печи и пожилая крестьянка ставит в устье чугун. Я любовался её неторопливыми уверенными движениями. Но за этими конкретностями ясно виделись другие планы. Я чувствовал надёжность этого дома, рождалось ощущение необыкновенного спокойствия, уверенности и полноты. Дом сам по себе хрупок. Он может сгореть или разрушиться от времени. Надёжным его делает способность человека накапливать нечто, трудно определимое одним словом. Это нечто является и любовью, и верностью, и совестью, и знанием, и чем-то ещё многим, и всё это, наверное, должно объединяться общим смыслом слова «культура». …. Когда песня закончилась, и я вернулся в свою действительность, у меня осталось ощущение нити, связывающей с певшими её крестьянками. …»

Летом 1986 года с двумя студентами Мухинского училища, художниками по металлу, я проплыл на плоту по севернорусской реке Сухоне от посёлка Нюксеница до Великого Устюга. На Сухоне я впервые живьём услышал крестьянское пение. До этого мне, как и большинству городских жителей, казалось невозможным, чтобы в деревнях остались ещё люди, умеющие так петь. Ну разве что в таком «медвежьем углу», как Присухонье! В Нюксенице, в сельмаге, я купил сборник «Песни средней Сухоны»[2], и прямо на плоту стал разбирать ноты с помощью деревянной блок-флейты, входившей в джентельменский набор любого уважающего себя «свободного художника» того времени. Более всего меня поразило насколько точно напевы передавали облик края, медленно плывущего мимо нашего двухъярусного бревенчатого плота, зависшего по-середине фарватера. Конечно, мы останавливались, чтобы глубже окунуться в жизнь этого края, и многое осталось в памяти на долгие годы. По берегам встречались традиционные сёла, стоящие здесь Бог знает с каких времён, и леспромхозовские посёлки, построенные относительно недавно. Их разительные отличия бросались в глаза сразу, стоило лишь направить плот к берегу.

В сёлах большие красивые, иногда двухэтажные избы, украшенные деревянной резьбой, часто с крыльцом, как в сказочном тереме. Дороги обнаруживают признаки ухода. На случай распутицы, вдоль улицы — деревянные тротуары, по которым жители ходят в домашних тапочках. Первая попавшаяся на улице старушка сразу обратит на вас внимание, и ужаснётся длинному пути, который вам пришлось преодолеть, пожалеет, и тот час по-матерински озаботится вашим обедом.


 

Добавить комментарий

:D:lol::-);-)8):-|:-*:oops::sad::cry::o:-?:-x:eek::zzz:P:roll::sigh:


Автотранслитерация: выключена


Защитный код
Обновить

« Предыдущий документ



Все права принадлежат их обладателям. Остальные - © Традиция. 2004-2016
Яндекс цитирования