25
Вт, янв

Село КИЦКОВО, деревня РАЙКОВО. Путевые заметки

Статьи С.Олёнкина

КИЦКОВО (Начало 80-х)

На Псковщине, что ни местность, то свой характер. Себежский район весь на холмах, от двора к двору подъёмы и спуски. Изба на возвышении, огород и банька в низине. Меж холмов озёра, большие и маленькие. В Кицково их целых два. Говорят, и название село получило от озера, которое силуэтом напоминает кичку. В озерах много рыбы. У хозяев, живущих по берегу, почти у каждого лодка и, если знаешь волшебное слово, можно договориться о рыбалке. А уж банька на берегу озера – это подарок судьбы. После парилки с мостков, да в Рай.

Кицково – большое село. Там есть школа, магазин, клуб, осталась гора, на которой когда-то стояли церковь и поповский дом. Жители в большинстве местные - у всех огород, корова, своё хозяйство. Много молодёжи и детей. Летом приезжают дачники. Прямо среди села островки леса, деревья во множестве растут между изб – для русских сёл это не слишком характерно.  

ГАЧИ

Неподалёку от села, река Великая делает глубокую излучину, образуя что-то вроде полуострова. На нём те же холмы, поросшие лесом. Небольшие озерца среди холмов тут зовут лужами, а по берегам луж валуны конечно-моренной гряды. В зарослях кое-где виднеются остатки старой железнодорожной насыпи. Возможно потому, место носит название Гачи.

Есть места, в которых чувствуется тайна, места, мимо которых просто так не пройдёшь. Пару раз побывав в Гачах за грибами, я стал наведываться туда, сначала на прогулку, а однажды прихватил с собой этюдник. Остановился на берегу лесного озера Каменец, у огромного валуна. Говорят, это озеро мёртвое, рыба в нём не водится. Дна у озера не видно, и вода там странная – тёмная, и пугающе неподвижная. Даже ветру редко удаётся смутить это зеркальное спокойствие. «Не вода, а какой-то цельный кристалл», - приходит на ум. Проработав около часа, я понял, что этюда не получится. Мешая краски, не мог избавиться от чувства, будто в спину кто-то смотрит. Многократно оборачивался, - никого. В конце концов в расстройстве чувств отправился домой. На входе в село встретил пожилого учителя математики из местной школы.

«Никак в Гачи ходил? - спросил тот, - А художество видать не пошло?» Я описал ему обстоятельства своей неудачи, на что тот рассмеялся. «Эх, парень, придётся тебе зайти ко мне на рюмку чаю». В избе было прохладно, пахло сухими травами. Заварив чаю, хозяин начал рассказ: «Много лет живу в Кицково, но первые дни на этой земле хорошо помню. Грибные места в Гачах мне местные мальчишки показали, дорогу туда сразу усвоил. Однажды проснулся рано, и решил по росе по грибы сбегать. Корзинка наполнилась быстро, ну, думаю, как раз к завтраку домой успею. Огляделся, место вроде знакомое, только дорог больно много, и какая из них куда – сразу не разберёшь. Одна колея приглянулась, по ней и пошёл. Шёл долго, уже пора бы к насыпи выйти, а там и кицковские поля. Но всё нет и нет. Остановился, огляделся, о Боже, это ж та развилка, на которой путь выбирал. Опять иду, долго иду, никуда не сворачиваю, и что за чёрт – опять то же место. Чувствую, что дурнею, голова ватной становится. Сплюнул, стал вспоминать, где солнце стояло, когда в лес входил. Пошёл по солнцу без дороги, так, думаю, выйду наверняка. Самому смешно, будто и правда блуд водит, хоть в эти глупости отродясь не верил. Лес всё гуще, ямы, буераки, да заросли – не продерёшься. Вижу впереди будто бы просвет. Я скорее туда, выхожу к избушке, а на завалинке дед сидит в одних подштанниках, старый, седой, и смеётся во весь беззубый рот. «Вы что смеётесь, дедушка? – спрашиваю, - Да много вас из этих кустов ко мне выходит, вот и смеюсь».    

После этой истории, я Гачи взял на заметку. Стал у местных выспрашивать, - оказалось, кто там только не блуждал. Но вот одна история тебе, думаю, понравится. Поехал мужик на лошади в Курилово. Там церковь стоит, а был праздник, кажется Петровки. После службы с друзьями засиделись, подгуляли порядочно, начало темнеть. Стал мужик лошадь запрягать, ему: «Оставайся, Иван! Завтра с утречка пораньше встанешь, и поедешь, - да куда там, упёрся, нет, да нет, - Поеду, мол, дел много, и домашние ждут». И чтобы путь скоротать, решил ехать через Гачи – хоть и не на много, да всё ближе. Места с детства знакомые, и лошадь дорогу знает, заплутаешь, вывезет.

Ночью в лесу темно, к лужам подъехал, стоит охотничья сторожка, и в окошке свет горит. «Что за чёрт, - думает, - откуда тут сторожка, и что за охотники?» Лошадь остановил, открывает дверь – сидят мужики за столом, на столе лампа, что-то мутное в стаканах, видать первач. Мужики вроде незнакомые, а его кличут по имени: «Иван, Иван, заходи, выпей с нами, садись, тут все свои, сейчас нальём». Подают стакан, и только он его пригубил, так память ему и отшибло. Проснулся на рассвете от холода. Избушки нет, лошади нет, лежит на камне скрючившись и трясётся весь. А камень этот чуть не в два человеческих роста, и как он на него взобрался, одному Богу известно. Кое как слез, побежал домой, - лошадь дома, ночью сама пришла, а его уж соседи искать собрались. Как хочешь, так и понимай, правда это, или ему с пьяных глаз почудилось. За что, как говорится купил, за то и продаю». Учитель посмотрел на меня хитроватым взглядом, и рассмеялся.

Спустя годы я опять выбрался в Кицково. Село живёт своей жизнью, молодёжь ходит в клуб на танцы. После танцев со смехом и криками катается на мотоциклах с коляской, взгромоздясь на сиденья чуть ни вдесятером. В лесу полно ягод. На пригреве в конце села созрел второй урожай земляники, черники в лесу полно. Чуть в лес зайдёшь, уже губы и руки чёрные. И всё хорошо, кабы не лосиные мухи. Набьются под рубашку, прилипнут, от кожи не отдерёшь.

Решил вновь сходить в Гачи на этюды. Был уверен, что дорогу найду, но уже подойдя к лесному массиву понял: всё изменилось – тропинки заросли, и ноги дорогу не помнят. Жарко. Плавится небесное светило, растекается по небу белёсыми кругами. Вдалеке на поле пасётся стадо. Подойдя, вижу – лежит на пригорке цыган с кнутом, смотрит сонным взором, головы поднять не хочет. Собака вместо него стадо по полю гоняет. Услыхав про Гачи, пастух машет рукой в сторону леса, и отворачивается. После долгой беготни по опушкам, слышу в лесу треск сушняка, и ауканье. Иду напролом сквозь кустарник, напуганные бабы не поймут, чего мне от них нужно. Про Гачи уже и не вспоминаю, тут уж домой бы вернуться.  

Опять иду по указке – дичь да глушь вокруг, впереди островок леса, и опять треск сушняка. Везёт, думаю, на ягодников. Перед кромкой леса благоразумно останавливаюсь, слушаю странную тишину. Вдруг, кусты в паре метров от меня с шумом раздвигаются, и из ветвей высовывается кабанья морда. Жёсткая бурая шерсть, маленькие злые глазки, кривые клыки по сторонам. Кто не слышал голоса секача, стерегущего стадо, тот меня не поймёт. В общем как никак, домой слава Богу всё же добрался. Захожу к учителю, и рассказываю ему свои новые приключения. Тот смеётся: «Кабаны в это время сытые и ленивые, обожрались колхозной картошкой. Приезжай в октябре – будет веселее».

РАЙКОВО (начало 80-х)

Однажды из Кицково ходили рыбачить с ночёвкой на какое-то дальнее лесное озеро. На плечах тяжёлая ноша, но глаз не оторвать от дороги, идущей по холмам вдоль оврагов, мимо ключа с ледяной водой, мимо журчащего в низине ручья. Лес вокруг почти дремучий, тем чудесней поляны, засеянные поспевающей рожью. За ними опять лес, холмы, поросшие кустарником, придорожные камни, невесть откуда взявшиеся. Но вот заросли кончаются, открывая вид на небольшую деревеньку. По сторонам дороги, вдоль вершины холма в живописном беспорядке избы, сараи, баньки. Налево спуск к небольшому озеру, за озером берёзовая роща. Ближние к воде деревья высохли, листьев на них нет. «Ведьмина роща», - будто шепчет мне кто-то с изнанки сознания. Вдруг, как из сновидения, является на дороге бабушка-задворенка в окружении стада белоснежных рогатых животных. Старая, в лохмотьях, с гордой осанкой, с тонкими чертами лица и светлым взором. Не верю глазам своим, не призрак ли это, восставший из праха былых времён. Одна из коз подходит ближе и, не прекращая жевать, смотрит на меня хитрым скоморошьим взором: «Ну, здравствуй, - мол, - Не ждал?»

Временами я задумываюсь, почему люди, что ни лето, стремятся на южные курорты. Помню, как в детстве мама, заботясь о моём здоровье, отправила меня в санаторий. Помню тёплое море, прибой, мурлычущий у ног. Помню горы и виноградники. Всё это было прекрасно и останется со мною на всю жизнь. Но, когда, и по велению каких сил, не в кипарисовых рощах, а в северных лесах стал искать я исцеления своим недугам? Сердце моё, забыв про Кавказ, просится в «страну берёзового ситца», где на холмах среди тёмных елей расцвела сон-трава. Где ходит с кошёлкой целитель Пантелеймон, и нет-нет, да и почудится едва видный силуэт отрока Варфоломея. Нет, совсем невидный, просто я знаю, что он тут, и значит возможно всякое.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Пройдя деревню Райково в одном, а затем и в обратном направлении, я заболел ею, и оказавшись дома, в городской квартире, тотчас принялся думать о новой встрече.Московский пассажирский, тот, что «стоит у каждого столба», стоит и у станции Заваруйка. Не знаю, садится ли кто-то в поезд на этой станции. Может быть выходит? Я выходил раза четыре, будучи  в полном одиночестве! Не могу припомнить даже станционных работников, - теперь мне кажется, что и их там нет. Стоит лишь шуму поезда затеряться в лесной глуши, в округу вступает непостижимая тишина. Кажется, что человеку, такая тишина чужда и страшна, и потому местность пустынна на множество лесных миль. Ветер уснул, убаюканный безмолвием, тёплая ночь прикорнула на крыльце станционной будки. В ожидании рассвета, ложусь на единственную скамейку под фонарём, и закрываю глаза. В тишине слышно, как в черепной коробке медленно ворочается мозг. Отключаюсь, кажется на мгновение, но открыв глаза, замечаю, что небо на востоке светлеет. Различимой становится тропинка, уходящая в лес. Пора и в путь.

Тропинка петляет среди зарослей кустарника, то и дело разделяется - направо пойдёшь, налево пойдёшь ... Вот уже и едва видный из кустов бетонный дзот, участник Великой Отечественной. Пересекаю дорогу, мощёную диким булыжником ещё во времена Петра Великого. Наверное, есть путь и короче, но этот знакомый – не заплутаешь. Отыскиваю едва видную в рассветных сумерках стежку, ведущую в Еловки, и вздыхаю свободней – всё идёт по плану. Пара километров, и с горы сквозь еловые ветви видна деревня. В ней всего три дома, но петухи орут, как в большом селе. Мужик на крыльце, раздетый по пояс, плещет на себя воду из таза. Издалека вижу конную повозку, вперевалку движущуюся по единственной дороге. Надо поспешить. 

«Здравствуйте, бабушка! Довезёте до Райково?» - незнакомый бородатый мужик с рюкзаком и деревянным ящиком на ремне вводит бабушку в ступор, - «А ты кто такой будешь, откуда взялся и к кому в Райково?» - «Я с рижского поезда, в Райково в гости к Алику», - бабушка долго и недоверчиво оглядывает меня с головы до ног, и наконец нехотя произносит: «Ну что делать, садись».

Дом с плещущимся мужиком остался позади. Обернувшись, вижу, левая стена дома вырастает прямо из болота, которое невесть как оказалось так близко. «Бабуля, как же они живут в болоте? Не сыро?» - «Ой, дитёнак, и не гавари. Гады па стенам, как у себя ходят, камаров рассада. Раньше была лужа, а патом тиной зарасла. Так и живут в тине». За лужей, застеленной ряской, холм и сухой, видимо вымерзший сад – когда-то и тут было жильё. В утреннем фиолете корявые ветви мёртвых яблонь выглядят фантастически. Взгляд блуждает в поисках огненной реки, но дорога погружается в сырую лесную чащу. Деревня осталась позади. Ямы в колее становятся всё глубже, телега, едва сохраняя равновесие, переваливается из стороны в сторону. Пару раз едва удержался, чтобы не оказаться в дорожной грязи. Но, как ни долог путь, а конец в свою пору. Вот и большак. Прощаюсь, благодарю свою благодетельницу, и подымаюсь на Райковский холм.

Сразу после приветствий, спешу на сеновал отсыпаться после утомительного пути. Как долго я не испытывал этого блаженства! С самого отрочества, с тех заповедных времён, когда с бабушкой отправлялся в деревню к родственникам иногда на всё лето. И где же, как не на сене, в облаках целебных его ароматов, проводил я свои деревенские ночи. Утрамбовываю ложе, прячу голову в одеяло, медленно погружаюсь в блаженный сон. Впрочем, не на долго – возле самого лица кто-то навязчиво шуршит. Изумлённая крысиная морда таращится на меня из травы тёмными бусинками глаз: эка невидаль - человек. Получив пинка, зверушка уползает в глубь сарая, и уж теперь наконец засыпаю.

Проспав невесть сколько, открываю глаза. Солнце уже в зените, на дворе зной. Вылезать не хочется, но и в сарае душно. Крыша нагрелась так, что даже мухи попрятались. Нехотя выползаю наружу, прихватив этюдник и кусок картона.  Первая картина, представшая сонному моему взору – высокая статная старуха в длинном сером халате и шерстяном платке косит траву в низине, возле заросшего пруда. Босыми ногами бабушка бесстрашно ступает по колючей стерне, ловко срезая косой жёсткую болотную траву. Узнаю в ней бабушку с козами, которую прошлый раз принял за привидение. Зовут её Полиной Григорьевной. Говорят, она умеет лечить травами и заговорами, раньше лечила людей, но теперь отказывается, помогает только животным. Живёт она в крошечной избушке, некогда бане. Крыша избушки прохудилась, и залатана Бог весть чем. В холодное время года, это причиняет неудобства, но чего только не пережила хозяйка за суровую свою жизнь, и ей ли бояться таких мелочей. Так видимо думает начальство местного колхоза, работе в котором бабушка отдала всю свою жизнь.

БРАЖНИКИ

Отправившись на этюды, я проходил до вечера, так и не выбрав подходящего сюжета. Намок под внезапно налетевшим ливнем, высох под жарким солнцем. К вечеру вернулся Алик, хозяин сеновала. Достаю из рюкзака бутылку спирта, прихваченную на случай. Опускаем бутылку в колодец, и хозяин идёт готовить закуску. Вскоре в затопленной печи что-то шипит и парится. Постепенно темнеет, спирт охладился, решаем пить чистяк, чтобы «продукт не портить». На двух табуретках возле хлева стаканы и грубая крестьянская закуска – кирпич ржаного хлеба, нарезанный толстыми ломтями, дымящаяся картошка и шкварки, плавающие в растопленном сале, яичница, ну и конечно же куда без солёных огурцов.

Вы пили когда-нибудь спирт в деревне горячим летним вечером, сидя на берёзовых колодах возле хлева? За дверями хлева блеют козы, и что-то античное чудится в их пении. Поодаль, чернеет лес. Цикады заполняют округу многоголосым шелестом. Временами является с большака ветер, колышет единственный в деревне тусклый фонарь, треплет придорожную полынь, врывается в спящую лесную чащу. Просыпается чаща, мечется спросонья, шумно раскачивая тёмными кронами елей и сосен.

Не успели налить по первой, как из темноты появляется незнакомая фигура: «Бог у помашчъ чэстной кампании! Не памяшаю?» - «А, здарова, Антон, садись. Ты как в наших краях?» - «У гастях был. Шоу мима, дай, думаю, зайду да дыма» - «Выпьешь с нами?» - «А, атчаго б ня выпить. Пьян, да умён, два угодья в ём». Пока Алик ходит за стаканом, знакомлюсь с Антоном. Это совсем немолодой уже мужик невысокого роста, компанейский, видимо из тех, кто выпивку за три мили чует. Алик разливает спирт по стаканам: «Ну, будем! Закусывайте».

Наливали понемногу, спирт всё-таки. После третьей, разговор завязался сам собой. «Ты всю жизнь здесь живёшь?» - спросил я у Алика, - «И в Риге успел пажить, на заводе работал, и женат был. Потом развёлся, опять здесь оказался. Играл, между прочым, в завадском театре, магу что-нибудь такое завернуть», - с надеждой взглянув на нас, и не увидев возражений, он манерно начал какую-то переделку басни, кажется про волка и ягнёнка – одну из тех поделок, коими безымянные пииты пытаются развеселить. Успев произнести некоторую часть стиха, рассказчик вдруг замолчал. Антон курил, временами натужно улыбаясь и кивая. Я пытался подавить в себе растущее чувство неловкости. «А, понимаю!» - скрывая обиду в голосе произнёс Алик, - «Факир был пьян и фокус не удался».

РАЁВО

Ещё в первую встречу я заметил, что на левой руке у него нет пальца. «Это с детства», - отвечает Алик на мой вопрос, - «По дороге в Кицково есть засеянное поле на холме. На этом поле да вайны была деревня Раёва. Там мы жили с батей, маткой и братьями. Как немцы наехали, батя в лес ушёл. Фрицы партизан ссали, те их абижали сильно. У нас гаварили: «Чэтыри скабаря немецкого тигра голым рукам разарвут». В атместку прислали эсэсовцев. Те всю деревню в сенной сарай сагнали, и падажгли. В аснавном были бабы, да дети. Я малой был, падлез пад варата и в лес. Вслед стреляли, да не папали, только палец атшибли. Вот им в меня папасть», - Алик выставляет вперёд согнутый локоть, и помолчав произносит, - «И теперь снитца, как избы пад саломенными крышами вспыхивают словна спички», - «Адно дело были бы фрицы, или какие латыши, а то ж казаки лютавали, -  отозвался Антон, - «Ваучары гнилозубые. Вот звери были, так звери», - Надо сказать, что к тому времени я ничего не слышал о «подвигах» генерала Власова, и упоминание казаков меня смутило, - «Как, откуда здесь казаки?» - «Да вот, явились христопродавцы фрицу у вспамажение. Самим слабо было управитца», - «А как партизаны с немцами воевали?» - «Ну, как, как! Засады делали, склады взрывали, паезда с рельсав раняли па канавам. В обшчэм, скабари немцу задали перцу», - «А зимой партизаны где жили?» - «Землянки рыли, а как фрицы паприжали, шли в балота, ставили там срубы на палях, чтоб в павадак не утануть». Алик что-то ещё рассказывал о войне, и не только, но сцена сожжения деревни казаками так меня поразила, что из остальных рассказов почти ничего в памяти не осталось.

ВОЛКИ

Почему-то мне вспомнилось, как в Кицково что-то говорили о волках. «Алик, а ты с волками не встречался? Много тут волков? В деревню они не заходят?» - «Волки тут есть. Есть и рыси. Однажды ганял коз пастись в лес, вон мима това халма, где у саседского дома. Казу хлебам не карми, дай кусты абъесьть. Адин казлёнак атстал, я абарачываюсь, гляжу, а рысь с дерева на него уже нацелилась. Я кричать начал, палкай па сасне калатить. Ушла, гадина. А с валками был случай. Аднажды зимой в Кицково с кем-то сильно падпил, и заполночъ пашёл дамой. А мароз на улицы, хоть вприпрыжку бежи. Зашёл в лес, пачти прашёл уже раёвское поле, и перед самым лесам вижу волк на дарогу вышел, астанавился и на меня смотрит. Метрах в пятнадцати стаит. Я хоть был самагонки па завязку накушавшись, и море, как гаварят, па калена, но тут зассал. Не дай Бог, думаю, стая, тут ани меня в радной деревни и парешат. А он стаит и смотрит, не уходит, но и стаю не завёт. Нада што-та делать. Я тагда встал на карачки, и начал на волка рычать, мол, будта и я волк. Так рычал, что самаму страшна стала. А он стаит, гад, глядит с любапытствам, и не уходит. Я ещё страшней рычу. Ну тагда он видна решил, что нечэго с дураком связаватца, ещё укусит ядавитым зубам. Павернулся и спакойна пашёл в лес. Я падаждал немнога, вижу, волка нет, и бегом да дома».

СВЯТОЕ

За беседой не заметили, как в избе возле холма, в сотне метров от нас, разыгралось своё веселье. Сначала тихо и скромно, потом всё звонче и привольней. Открылись окна, зажегся яркий свет, звуки весёлой музычки, гулким эхом отражаясь от леса, понеслись по деревне. Перешли к танцам, и всё бы было хорошо, но, что-то не поделили, и начался меж ними шум. Мужики громко ругались, бабы их как будто успокаивали. Антон, который молчал во всё время нашей беседы, произнёс: «О! Кажись у нашего Тита, и пито, и бито», на что Алик добавил, - «Скабари – народ патешный». Разборки длились долго, то затихая, то переходя в толкотню, сопровождаемую женскими криками и визгом. Наконец, стало казаться, что гости успокоились, и готовятся к отъезду. Сосед был старше Алика, и чувствовалось, что веселится другое поколение.

Погрузились было в жигулёнок, но тут одна из женщин, обращаясь видимо к мужу, стала возбуждённо что-то выговаривать. Всё ещё звучала музыка, и слов было не разобрать. Наконец музыку выключили и наступившую тишину оборвал женский крик: «Ну, бей же, бей, ударь меня!» Антон, имевший запас присловий на все случаи жизни, тут же пояснил: «Жену не бить – и милу не быть!» Наконец, женщину затолкали в машину, и та тронулась, но, не проехав и десяти метров, вновь остановилась. В ней что-то происходило, но сквозь закрытые двери было не понять. Вскоре дверь распахнулась, обнаружив сцену борьбы, и вновь тот же крик: «Я винавата, ты жа знаишь, ну ударь меня!» – «Баба пьяна, а суд свой знаит», - тут же изрёк умудрённый Антон.

Миролюбие, однако, вновь возобладало, дверь закрылась, и машина тронулась, но на повороте к большаку, под фонарём, метрах в десяти от нас, левые колёса жигулёнка попали в яму, корпус накренился, и дверь распахнулась. Женщина, вылетев наружу, тут же вскочила и вновь заголосила: «Ударь, ударь меня! Или, что – уже не можешь? Сил нет?» Показавшийся вслед мужчина с размаха припечатал свою дульцинею, отчего та вскрикнула, повалилась в чернобыльник и завыла. Влекомый джентельменским порывом, я было вскочил, готовый броситься на защиту, но Алик вцепился в меня обеими руками, усадил обратно на колоду, и скороговоркой зашептал: «Ты что, дурак? Куда ты лезешь? Тебя забьют на том жа месте. Баба первой тебя бить бросится, патом из машины все павылезут, да и сасед вскоре прибежит, раз такие танцы начались». – «Да и я тычку уставлю, кали мала будет», - внезапно присоединяется Антон, - «Кали не поп, у ризы не суйся». Я в недоумении взираю на Алика. «Да ты ж пойми», - вдруг заключает тот, - «Ты ж на святое посягаешь!»

ЗА ДОБАВКОЙ

Плачущую женщину погрузили в салон, и машина поползла к большаку уже без остановок. У соседа погас свет. Спирт кончился, Антон встал и заговорил слова прощания: «Была бражка, да выпили барашки. Каму, как говорят, скаромна, а нам на здаровье». Алик после ухода Антона тоже заторопился на ночлег. Однако я с таким поворотом дел был не согласен. Услышанное и увиденное, особенно последние истории, подняли во мне такую бурю, что про сон не могло быть и речи. Хотелось всему этому немедленно найти своё место. Вообще, нет у меня привычки бегать за добавкой. Помню, как-то раз ездил на Киевскую, где по ночам в мрачных подворотнях торговали по специальному тарифу. Но это было в компании, самому бы и в голову не пришло. Как-то Бог меня миловал от такой привычки. И тут вдруг приспичило: «Алик, может у соседа осталось? У меня деньги есть», - «Да ни за что! Там уж, будь спакоин, всё да капли вылакали. Да сосед уж и третий сон видит. Застучышься, может ни панять. Стрельнет ещё», - «Может кто другой запасы держит?» - «Да некому тут держать». И тут я вспомнил, что в Кицково останавливался у пожилой женщины, которая всегда имела про запас несколько бутылок, и по ночам охотно с ними расставалась за приемлемую цену. Три километра с небольшим через лес, и столько же обратно. За полтора часа справлюсь.

Когда принимал решение, не думал, что в тёмном ночном лесу в ветвях каждого дерева притаилась рысь, и почти за каждым кустом ожидает волк. Хватит ли сил сразиться с несметными полчищами хищников – этот вопрос возник уже по ходу. Стараясь об этом не думать, я направил фонарик на дорогу под ногами, и пытаясь сохранять равновесие, включил скорость. Порой казалось, что иду во сне. Первый раз проснулся, когда прозевал лужу, скопившуюся после полуденного ливня, и влетел в грязь обеими сандалиями. Сплюнув и потоптавшись по траве, с мокрыми ногами пошёл дальше. Когда вышел из леса на раёвское поле, из-за тучи выглянула луна и я невольно залюбовался красотой пейзажа. Действительно, тут было красиво. По правую сторону, сквозь ветви могучих елей вид на долину. Кругом чернеющий лес. Светится в лунном сиянии поспевающая рожь. Ну, просто Куинджи. Тишина опустилась на деревню Раёво. Не гуляет ветер в созревших колосьях. Молчит лес, окутанный дремотой. Слышно лишь, как дышит земля, уставшая от дневного зноя. Впору прилечь на обочине, да соснуть в ожидании рассвета. Присел, и уже было лёг, но тут же вдруг вскочил. Показалось, будто именно тут, в этом месте стоял тот злополучный сарай, и даже жар почудился, и стон донёсся сквозь сонную тишину. Признаюсь, я оцепенел от страха, и это был не тот страх, что перед волками и рысями. Хмель мгновенно выветрился.

Постояв и окончательно проснувшись, кое как справился с ознобом, и продолжил путь. В голове вертится увиденное и услышанное. Иду быстрее. Слышу шум воды из источника. Вскоре озеро, а тут уж и Кицково. Нахожу дорогу к знакомому дому. Хмель, поиссякший после раёвского откровения, вновь вернулся. Стучу в дверь, - ответа нет. Стучу ещё, и ещё, не идти же домой с пустыми руками. Вспоминаю, что сын хозяйки летом ночует в сарае, иду туда, но на дверях замок. Да что ж, повымерли они что ли? Возвращаюсь к избе, стучу вновь. Наконец тихие шаги, и сонный голос. Дверь отворяется, выясняется, что последнюю бутылку хозяйка продала час назад, и тут же уснула, будучи уверена, что больше никто не потревожит. Прошу у неё прощения, и в тяжёлом разочаровании отправляюсь назад. Обратного пути почти не помню. Помню лишь, как ускорил шаг на раёвском поле, помню чувство усталости и опустошения при подходе к дому. Иду к колодцу, пью воду. В голове опять шумит хмель. Из последних сил вползаю на сеновал и проваливаюсь в тяжёлый сон.

ДЕРЬВАН

Как ни странно, голова к утру не болит, обычная усталость, как с недосыпа. Про этюды, однако, не хочется и думать. Решил пройтись по большаку, осмотреться. Баба Стеша, хозяйка крайнего дома, стоит возле плетня и иронично на меня посматривает. «Никак и вы ва вчэрашним канцерти сваи намера имели?» - «Нет, баба Стеша, у нас свой концерт был», - «А! То-то гляжу, памятый, как сушёная слива. Хатела прасить, не раздерёте ли мне дерьван, но вижу, не у свой час», - «А что такое дерьван, и как его раздирают?» - «Каторый год участак непаханный стаит, зарос весь. Усё сына прашу, но куда там. Некагда. Сама бы сделала, да не с маей паясницай». – Оглядев участок, и найдя его небольшим, решил размяться, мол, честный труд – лучшее лекарство от известных болезней. За пару часов, думаю, справлюсь.

С силой втыкаю в траву штыковую лопату, помогая ногой. Лоток вязнет, войдя в землю лишь наполовину, - теперь поди вытяни. Похоже, этот участок не вспахивали со времён царя Гороха. Земля твёрдая, как асфальт, да ещё и корни переплелись так, что хоть мостовую мости. Продвигаюсь по сантиметру, тщательно разрезая сплетения одеревеневших корней. Проработав с час, одолел всего пару метров. Спина и ноги ноют, руки устали, на покрасневших ладонях вздулись волдыри. Вот думаю, влип. Теперь баба Стеша всем раззвонит, мол, пентюх городской приехал, участок вскопать не может. Решил биться до победного, но после трёх часов мучительных стараний совсем изнемог, и решил оставить назавтра. Наутро едва поднялся, мучаясь мышечной болью. Замотав ладони бинтом, вновь принялся за работу. На вскапывание участка ушло три дня. Зато проникся героизмом первопроходцев Сибири, подымавших сроду не паханную целину. Через многие годы, в районе города Зилупе, в фольклорной экспедиции, записал песню, исполнявшуюся у костра в дни летнего солнцестояния. В песне сам Господь спрашивает у Святого Иоанна: «Святый Яня, што ты робил?» - «Божа моцный, дерьваны драл», - «Святый Яня, на што дерьван?» - «Божа моцный, ячмень сеять, пиво варить».

ПРОВОЖАТЫЙ

Наконец готов к тому, зачем приехал. С этюдником и картоном направляюсь в сторону Еловок. Вид сухих яблонь на фоне лесных далей не даёт мне покоя. Здороваюсь с бабой Стешей, стоящей у плетня. Кажется, после дерьванов, она прониклась ко мне добрым чувством. Перехожу через большак и вступаю на знакомую дорогу, которую после ночного дождя порядком развезло. До Еловок пара километров. Зной ушёл, светит ласковое солнце, птицы в ветвях деревьев вдохновенно высвистывают симфонию раннего лета. Иду медленно, осторожно обходя многочисленные лужи. По обе стороны лес, заросший кустами. Вдруг в чаще треск валежника. Слышу, как кто-то пробирается сквозь заросли следом за мной. Кто бы это мог быть? Лось, косуля, кабан? Нет, эти звери за человеком не ходят. Уже середина пути, а попутчик не отстаёт. Останавливаюсь, и долго стою, слушая тишину. Треск прекращается. Шумит на ветру листва, жужжат пчёлы в придорожных цветах, но провожатый стоит, и как будто тоже слушает. Наконец, вдали виден просвет - Еловки. За сотню метров до деревни треск в кустах смолкает. Ну и ладно, кто бы это ни был, кажется разойтись удалось мирно.

Почуяв чужака, взволновались деревенские собаки, но быстро успокоились. Шуршащая, жужжащая, свиристящая тишина бродит по лесной опушке, по некошеному лугу, по деревенской окраине. Всё спокойно вокруг, но в этой тишине неуловимая нотка тревоги. Выбираю вид для этюда. «Смерть яблоневого сада среди одичалого разнотравья, в окружении лесной глуши. Есть в этом что-то эпическое. Прямо-таки готовый символ», - думаю про себя, - «Гибель культуры под натиском природного хаоса». Работа идёт медленно, но всё же идёт. Нашлись отношения неба и земли, расставил пятна ближнего и дальнего планов, связал свет с тенью. Медные остовы яблонь среди торжества дикой, но живой природы - всё на своих местах. Так погрузился в работу, что забыл обо всём. Этюд близится к концу, и вдруг случается непонятное. Странными звуками вдруг ожил молчаливый лес. Вырвавшись откуда-то, несётся сквозь ветви деревьев жуткий леденящий хохот. Кто это? Зверь, птица, человек, или бес полуденный? Непослушное воображение рисует фантастическую картину: бабка, маленькая и злая, в птичьем обличии, с белым лицом, полным дьявольского лукавства. Злорадно хохоча, бежит она с места злодейства, оглядываясь и всхлипывая в недобром восторге. Долго не могу вернуться к реальности. Уговариваю себя, что это никакая не бабка, это определённо птица. Но что это за птица, и что произошло в этом гиблом лесу?

Работа окончена. Складываю ящик, закидываю ремень на плечо, и держа готовый этюд за свободный от краски угол, направляюсь к лесу. Обочина дороги подсохла, подошвы больше не скользят, идти можно быстрее. Пару сотен метров иду в тишине. И тут вновь знакомый треск в кустах. Таинственный попутчик, дождавшись моего возвращения, вновь начал своё преследование. Иду быстрее, а в мыслях вертится: «А вдруг это волк? Но ведь говорили же люди, что волки летом не нападают. Да они в одиночку и вообще не нападают. Значит не волк это, и бояться нечего. Может собака? Потеряла хозяина, одичала и бродит по лесу. А может человек? Да нет, человек не стал бы трещать по кустам». На всякий случай иду ещё быстрее, думая о том, как буду защищаться в случае нападения. Тяжёлый этюдник с острыми углами и металлическими ножками. Чем не оружие? Даю волю воображению, а треск между тем не прекращается. «Как быть с этюдом?» - приходит мысль, - «Придётся бросить на землю. Не затоптать бы. Эх, жаль, если пропадёт».

В суете и не заметил, как оказался у большого колхозного сарая. А значит близко большак, а там и деревня. Треск в кустах затих. Вздохнув с облегчением, взбираюсь на Райковский холм. Баба Стеша вновь у плетня, будто и не уходила: «А я уж начала думать, ня съел ли волк», - «Какой волк?» - «А известна какой. Из леса. Давеча, как вы в лесу скрылись, с другой стараны на дорогу волк вышел, и пашёл как раз за вами». - Чувствую, как на затылке шевелятся волосы. Всё-таки значит волк, - «Баба Стеша, а почему этот волк, и туда, и обратно меня по кустам провожал? Что он хотел?» - «А кабы знать, что валки хатят. Только, верна, это не проста волк был, а с сабакай мешаный. Эти валки любапытства к чэлавеку праявляют. Вот и ходят следам. Близка не падходят, а так издалече глядят».

Тут я вспомнил происшествие в Еловках: «Баба Стеша, а кто это в лесу так страшно хохочет?» - баба Стеша взглянула с беспокойством, - «А кто эта хахочэт? Как хахочэт?» - «Да вроде на птицу похоже, но как-то страшно, по-злодейски», - «Ах!» - на лице бабы Стеши появилось обычное ироничное выражение, - «Па-зладейски значыт? Крыльям захлопала, палятела и хахочэт? Дак эта ж кукушка яйцо в чужое гняздо снясла. Тяперь птичке чужога птенца растить. Вот кукушка и хахочэт. Зладейка, ана и есть зладейка».

В ТУМАНЕ

Вскоре выдалась возможность ещё раз посетить Райково. В этот раз решил через Себеж, в надежде полюбоваться красотами древнего города. Выйдя из поезда дивлюсь на густой туман, окутавший окрестности. Иду по дороге, а навстречу из-под белёсой завесы выплывают заборы, сады и домики с наличниками на окнах. Видимость не более метров десяти. По мере приближения к центру, туман густеет. Чувствую себя тонущим в молочном море без берегов. Двигаюсь наугад, и чуть было не попадаю в воду неизвестно откуда возникшего озера. Поворачиваю назад, иду по тротуару не меняя направления. Сколько шёл не помню, но опять вижу у ног гладь озёрной воды. Состояние близкое к отчаянию. Кажется, я на острове, и куда ни пойдёшь, всюду будет вода.

Впрочем, светает, туман пал росой, искрящейся в лучах восходящего светила. Тепло, но мелкая морось оседает на лице в виде капель, куртка на плечах заметно тяжелеет от влаги. Внезапно обнаружил, что иду обратно к вокзалу. Справа холмы, и на самом высоком дым большого остывающего костра. Это какое же сегодня число? Боже, это ж вчера была Купальня, а нынче Иван! Как же я забыл. Карабкаюсь вверх по крутому склону. Костёр и правда велик. Трава вокруг вытоптана, и чувствуется, что веселилось множество народу. Любуюсь видами с Купальской горы, и спускаюсь обратно.

Вот и центр города. На узкой улочке мужик нетвёрдой походкой идёт навстречу. Он явно нетрезв, движется зигзагом от тротуара к тротуару, почему-то расставив руки в стороны. Ловить что ли кого собрался, смеюсь про себя. Подойдя ближе, вижу, что глаза у него закрыты, а в руках он несёт большое стекло. Едва увернувшись от столкновения, спешу дальше. Вновь подымаюсь вверх, и мимо заброшенного костёла выхожу на замковую гору. Долго смотрю на озёрные дали, лесистые берега и острова.

Спешу на автобус, идущий в Опочку. Выхожу на остановке «Кресты», иду в сторону Максютино. Попутки здесь случаются редко, но до Райково всего километров шесть. Лес по сторонам местами расступается, открывая вид на крохотные деревеньки. Рябиково, Сафоново, Мацково, но вот уже и пришёл.

КАТЬКА

Следующим летом снять в Райково пустующую избу оказалось делом несложным. Катьке тут благодать. По полям-лесам колобком катается, только и гляди, чтоб куда не укатилась. В полдень парит, дышит целебным духом сосновый лес. Травы шептухи с утра до тёмной ночи шепчут-заговаривают, от рабы Божией недуги и невзгоды отваживают: «Гад белый, гад серый, гад чёрный, возьми свой яд! Не возьмёшь свой яд, не примут тебя в ад!» Тут и там уездные царства ягод, цветов и бабочек. Для охлаждения жару есть озеро с мостками, есть верный друг Каштанка, есть козы, охотно принимающие в своё халдейское братство.

На окраине деревни круглая малая болотинка – заросший пруд. Там мама утка вывела утят. Ходим с Катькой утят кормить. Один утёнок так к нам привык, что подплывает прямо к рукам, даже даёт до себя дотронуться. Живём в избе у подножия высокого холма. Ясным утром из болотных трясин, из озёрных глубин продирается сквозь лесные заросли к небу розовый младенец Солнце. Ходим с Катькой рассвет встречать на вершину холма. Блестит роса на листьях и травах, застыл лес в тихом восторге, даже птицы смолкли в миг просветлённого торжества. Катька бросает Солнцу конфеты. «Солнышко, колоколнышко! Просыпайся, поднимайся!»

Выхожу однажды из избы и вижу на холме бык держит Солнце на крутых рогах, а сзади стадо напирает, к Светлейшему на поклон ломится. Побежал за фотоаппаратом, да куда там, пока нашёл, стада и след простыл.

КИЦКОВО, РАЙКОВО (Год 2006)

И правда, не дай Бог жить в эпоху перемен. Многое из того, к чему привык, стало недоступным. Приходит лето, тянет к лесам и озёрам. Но, лишь через двадцать лет смог опять собраться в Кицково. Там на опушках земляничный рай. Собрал и засахарил два больших пакета лесного сокровища. Хотел найти дорогу в Гачи, но всё вокруг изменилось до неузнаваемости. Вместо Гачи вышел в Максютино. Устал, и надо бы искупаться, и смыть лосиных мух. Пошёл к озеру, а оно в частном владении. Что ж, придётся идти на поклон. Высоченные заборы в два человеческих роста, наверное, есть что скрывать. Искупаться всё же разрешили, а ведь было боялся, что прогонят. Сходил в Райково. Там из местных жителей в живых осталась одна древняя старушка. Баба Стеша умерла пару месяцев назад, немного меня не дождавшись. Побродил по знакомым местам, буйно поросшим высокой травой. Куда ни ступишь, везде змеи.

Вечером пожилая учительница пригласила на чай. Оказалось, школу закрыли. На пенсию не проживёшь, - для ночных гостей запасает водку. Хоть и небольшое, но всё подспорье. «Всю жизнь школе отдала, детей уму-разуму учила, а на старости лет вот чем пришлось заниматься. Ты Алика Райковского-то помнишь?» - «Помню конечно», - «По пьяному делу сжёг свою избу с постройками. Сам едва успел выскочить. Поселился в общежитии в Максютино, но там его в пьяной драке и убили», - помолчали немного, - «На ключе с живой водой крест поставили и часовню в честь Святого Пророка Илии. Крестным ходом ходят, молебны служат. А в Себеже, помнишь купальскую гору? Там в ночь на Ивана костры жгли. Богатей какой-то скупил её, приватизировал, значит, срыл наполовину, и коттедж поставил. Да только не долго в нём жить-то пришлось. Случился пожар и всё сгорело. А помнишь, ты рассказывал, что с дочкой утёнка кормить ходили? Утёнок тот вырос, и людей не боялся. И той же осенью местный охотник в упор его и застрелил».

Find Us On FaceBook - Image

Яндекс.Метрика