25
Вт, янв

Сколько скачков от Кополова до Скачков. По детским воспоминаниям

Статьи С.Олёнкина

Бабушка моя Анастасия Иосифовна родилась в Латгалии, в сельской местности, имела там многих родственников, с которыми, выйдя замуж, разлучилась на долгие годы. Живя в дальних краях, под старость она затосковала. Дед был намного старше жены. Он болел, стал совсем плох, и поддавшись уговорам, перебрался за бабушкой в Ригу. Переезд на чужбину не пошёл ему впрок, и он вскоре умер, не дотянув нескольких лет до моего рождения. Бабушка часто гостила у родных, всегда встречая тёплый приём. На трёх латгальских хуторах провёл я летнюю часть своего детства, и в каждом из этих мест черпал всего того, что может почерпнуть городской ребёнок, окунувшись в глухую, порой без преувеличения архаичную жизнь латгальской «глубинки».

 

 

Все три хутора располагались в местах, некогда входивших в состав Двинского уезда. Хорошо запомнил первую поездку с бабушкой на её родину в Кополовский сельский совет, на хутор Скачки. Ехать надо было на поезде до Креславки (так называла этот город бабушка), где после ночлега в гостинице следовало перебраться на пароме через Двину, а там на автобусе до посёлка Кополово.

Перед отъездом, как и полагается, день великой суеты. Не забыть бы чего. Мама волнуется, - как же, чадо чуть не на всё лето отправляется неизвестно куда. Помню, поздний вечер, утомительное ожидание на перроне. Мама успокаивает: «Ну, потерпи, придёт поезд, и повезёт вас в деревню». Вместо обещанного поезда выползает чёрное чудовище с огромными колёсами, извергающее клубы густого пара, и орущее трубным гласом. Бабушка, схватив меня в охапку, тащит в вагон, за ней мама с чемоданом и сумками. После коротких, но страстных прощаний, мама выходит из вагона. Меня, переполненного чувствами, запакованного в вагонный бельевой комплект, кладут на нижнюю полку, где я конечно же не могу заснуть. Вагон бросает из стороны в сторону, колёса стучат о стыки, за чёрным окном то и дело мелькают огни. На остановках входят пассажиры, ищут свои места, и рассаживаясь громко разговаривают.

Не помню, как провалился в тревожный сон. Лишь коснулся головой подушки, как бабушка теребит: «Вставай скорее, вставай, проедем. Пора выходить! Ну, подымайся же! Поезд ждать не будет». Не чувствуя ног, выхожу вслед за бабушкой, нагруженной кладью, пытаюсь лечь спать под ближайший куст. В конце концов меня вносят в автобус, где я тут же засыпаю, уткнувшись в бабушкин подол. 

Как добрались до гостиницы, уже и не помню. Не помню, как ложились, как просыпались утром, что-то понимать стал, лишь оказавшись на крутом берегу реки, на застеленном булыжником спуске. Кругом лошади, телеги и множество народу с узлами, корзинами и сумками. Разговаривают странно, вроде и по-русски, но как-то не так. По чёрному канату, с той стороны реки приближается большой деревянный плот, тоже с людьми и телегами. Долго выбираются на берег, здороваются, говорят друг с другом, потом плот загружается с берега новыми пассажирами, и наконец отчаливает. Мужчины-добровольцы сучат деревянными рычагами, постепенно продвигая паром вдоль каната. Быстрая вода внизу шумит о корпус судна, а пассажиры мирно беседуют друг с другом, радуясь встрече.

Уже на той стороне, отойдя от пристани с пару километров, бабушка остановилась возле столбика с табличкой, шумно выдохнула и сказала: «Ну вот, можно и передохнуть». Автобус не скоро, день солнечный и тёплый, рядом возвышается бор из корабельных сосен, вершинами уходящих в облака.

Спустя десятилетия, как будто вновь вижу оранжевые трубы этого органа, готового зазвучать, но органист куда-то вышел, а клавиатура поросла мхами, вереском, и россыпями земляники. Удивительная тишина, заполненная множеством вздохов, шорохов и жужжаний. Дунул ветер, пройдясь по высокой траве, нагнулась трава, и зашелестела в ответ. Пролетел шмель, уселся на цветок, и пополз по лепесткам с усердным бормотанием. Прошлось волнение по лесу, и лес откликнулся, зашумел, сначала отдалённо и тихо, потом всё ближе и настойчивей. За холмами лает собака, откликнулась другая, и лай затерялся где-то на далёких окраинах этого мира. Вся округа дышит тёплым, сладким и целебным духом. Это было так не похоже на мою городскую жизнь.

Автобус, проехав нужный поворот, высадил нас на остановке. Пришлось возвращаться. Только теперь могу представить, что испытывала бабушка, вернувшись в родные места после многих лет скитаний. Пара сотен метров по безлюдному шоссе, дом, огороженный плетнём, из-за плетня ленивый собачий лай. За домом лесная дорога, ведущая к цели. Из-за кустов, на шоссе, гремя о дорожный щебень стальными шинами вываливается телега, под завязку гружёная сеном. Сверху мужик в тёмном картузе, особого местного фасона. «Бог в помощь, Донат! Как поживаешь, сосед?» - вдруг произносит бабушка, поравнявшись с телегой, «Тпру!» - выдыхает мужик и долго из-под прищура смотрит на бабушку, - «Неужто ты, Анастасия Иосифовна! Долго ж тебя не было», - наконец произносит он, - «Еле признал».

Дед Иосиф

Дед Иосиф, родной брат моей бабушки, был лошадник, держал племенных жеребцов, за что даже в самые суровые времена борьбы с частной собственностью, ему позволялось не соблюдать ограничений на содержание скота. У него всегда было две-три коровы, несколько лошадей, свиньи, овцы и пр. Двор был полон живности, которая содержалась в порядке. Между тем это не мешало деду исправно работать на колхозном сенокосе, держать ухоженным большой сад. На его дворе и под его присмотром, в большом сарае работала колхозная веялка – громоздкое металлическое сооружение, вызывавшее у меня невыносимый ужас, стоило ей лишь начать работать. Вдобавок ко всем обязанностям, дед Иосиф служил старостой в Кополовской православной церкви. Был набожным, и дома, оказавшись перед иконами, никогда не проходил мимо, шептал молитвы и крестился.

В моих детских воспоминаниях сохранились смешные, а порой и неприятные истории с подгулявшими селянами, но образ деда Иосифа, между тем, носит черты набожности и суровой сосредоточенности. Впрочем, всё не так однозначно. Однажды я углубился в дедов хлев, и, отворив тяжёлую потайную дверь, был поражён резким запахом, ударившим в ноздри. Тучи мух, роившихся в помещении, казалось бросятся на меня со зловещим воем. Захлопнув дверь, я поспешил ретироваться. Рассказал бабушке о своём открытии, но она лишь отшутилась. Много позже окольными путями я узнал, что дед ещё и первоклассный винокур. В ещё более поздние времена мне приходилось слышать от его односельчан легендарные рассказы о том, что Иосиф никогда не отправлялся на покос без большой бутыли «живительной влаги», которую всегда вешал на сучок ближайшего дерева. Однажды кто-то из соседей, незаметно подкравшись, утащил сосуд, чем поверг хозяина в суеверный ужас.

Теперь уже, будучи умудрён годами, погружаясь в воспоминания, я понимаю, сколь богатой и сложной натурой был дед Иосиф. Подозреваю, что в молодости он был порядочным пижоном, любил одеться с изыском, и уже возможно тогда имел страсть к хорошим лошадям, и быстрой езде. В семейном моём альбоме есть фотография, сделанная в пору его относительной молодости. Иосиф в модном френче, в сапогах в обтяжку и фуражке сидит на скамейке вальяжно развалившись. Рядом жена Мария и дочь, левее ещё одна, незнакомая мне семья. Все выглядят так, как выглядят обычно жители деревень на постановочных фотографиях, но только не Иосиф. Позволяя себя фотографировать, он всем своим видом будто говорит: «Так и быть я ей Богу не против».

Жеребец

Гораздо позже, когда Иосифа уже не было в живых, всплыла эта печальная история. Один из его соседей, подвыпив, рассказал, как Иосиф ездил навестить одного из своих старых приятелей, живших в соседнем сельсовете. У Иосифа были лошади для выезда, но тут уж так случилось, что он запряг лучшего своего жеребца. Понимая, что беру на себя немалую ответственность, всё же выскажу смелое предположение. Случается, что между близкими приятелями с юных лет идёт соревнование, - у кого конь лучше, у кого повозка на стальных рессорах, или сапоги со скрипом. Жеребца привязали в сарае, снабдив водой и кормом, а сами приятели предались измерению глубины дружеских чувств глубиной стакана. Видимо, поговорить им было о чём - гостевание продлилось долго. Утомлённый жеребец прилёг на пол сарая, и напоролся на ржавый гвоздь, торчавший из стены. Если бы рану вовремя обработали, то, возможно, всё могло бы и обойтись. Но хватились через двое суток. Пока суть, да дело, рана загноилась, началось заражение, и жеребец сдох. Узнал я об этом уже будучи взрослым, и вдруг нахлынули на меня детские воспоминания. Вспомнилось, как в первый приезд мне посчастливилось прокатиться на одном из легендарных дедовых жеребцов.

Бабушка собралась на кладбище Матулишки, на могилы своих родителей, а заодно в гости к родственнице, тёте по материнской линии. Дед Иосиф выкатил линейку – небольшую повозку с козлами для кучера, и двумя лавками, одна напротив другой. Вывел и запряг жеребца. Бабушка, увидев зверя начала было протестовать, но дед настоял, обещав, что: «Всё будет харашо, дамчым мигам. Паедим напрямик, чэриз лес, так быстрее».

Судя по всему, лесная дорога использовалась редко и порядком заросла - поперёк пути корни и кочки. Да ещё и дед решил покрасоваться перед сестрой лихим своим обиходом. Жеребец рванул с места и полетел не столько по земле, сколько по воздусям. Помню, держался за металлическую спинку скамейки, вцепившись обеими руками, но всё равно боялся, что вылечу. Бабушка кричала на гвалт, и колотила кулаком по спине своего отчаянного братца: «Стой, ирод окаянный! Стой, говорю же! А-а-й! Убить нас решил. Чёрт надоумил меня с тобой связаться. Ну ка останови немедленно!» Иосиф остановил коня, и вопросительно взглянул на сестру: «Совсем ты, Анастасия, от жизни праведной отвыкла. Перезапрягать не буду, иди пешком. Дорогу-то помнишь?» - «Вспомню, не бойся. Будто вчера ходила». 

Путь оказался долгим, с непривычки я устал, и начал ныть. Пару раз останавливались, отдыхали. Последний раз уговорил бабушку отдохнуть в двух-трёх сотнях метров от кладбищенской ограды. Было за полдень. Помню зелёный массив кладбища гладкий, как спина большого пушистого зверя. Неподвижный на первый взгляд, он находился в непрерывном едва заметном движении. Казалось, кладбище дышит. Над верхушками деревьев в странной неподвижности огромный оранжевый диск солнца. За оградой темно, солнечный свет едва пробивается сквозь густое сплетение ветвей. Бабушка быстро нашла могилы, стала прибираться. Я тем временем, не теряя бабушку из виду, стал оглядывать окрестности. Незадолго до отъезда из Риги тётя Шура, старшая бабушкина дочь, просила бабушку: «Передайте поклон и от меня, как на кладбище будете. - говорила она, - Помню, на Троицу мы с тётей Маней и сёстрами заходили в Матулишки. Прибрались, расстелили полотенце на могилку, выложили угощение, поминать стали. Я оглянулась, и вижу бабушка Елена покойная стоит метрах в двадцати. Никто её не видел, а я вот видела. Потом обернулась ещё, а ей уж и нет». Помню, осматривая соседние могилы, опасливо оглядывался, но увидеть никого не довелось.

Жундиха

Бабушкина тётка, которую все звали Жундихой, жила неподалёку от кладбища. Не знаю сколько ей было лет, вероятно, что и никто этого уже не помнил. Тётка была в том состоянии, когда возраст теряет значение. Иссохшая бледная, почти прозрачная кожа, слезящиеся глаза, прерывистое дыхание, трясущиеся руки. Она жила в одиночестве, не имела детей, и кажется была из тех, о ком в деревнях говорят: «осталась мыть покойников».

В комнате было невыносимо душно, сильно пахло потом, опрелостью, ладаном, но всё это перекрывал резкий запах каких-то лекарств. Мятая кровать едва застелена, и сама старуха одета в белый фартук поверх белой же сорочки, заправленной в юбку, имея на голове какое-то подобие чепца. Посреди комнаты аналой, украшенный цветами, на нём большая Библия. Узнав бабушку, Жундиха разрыдалась, и едва справившись со слезами, стала что-то торопливо и сбивчиво говорить. Голос у неё дрожал, я не понимал ни слова, и всё это сильно пугало меня. Казалось, что старуха торопится сказать бабушке что-то важное, боясь, что не успеет, и вот-вот умрёт. Живя в тепличных условиях своей счастливой Маскачки, я не видел жизни, понятия не имел о старости, и считал старой свою бабушку. Теперь же, глядя на Жундиху, я вдруг сделал открытие: бабушка моя ещё молода и полна сил.

Подавленный потоком нелёгких впечатлений, утомлённый ими, напуганный зловещей дряхлостью своей двоюродной прабабки, я стал искать случая сбежать во двор. Вокруг дома был сад, в котором, кроме яблонь росло множество цветов, и летали бабочки. Тут определённо было чем заняться. Увлёкшись ловлей бабочек, я едва заметил, что к крыльцу подкатила линейка. Дед Иосиф, зацепив вожжи за хомут, привязал их к большому кусту, и взбежав по ступенькам, скрылся в избе. Я оказался в пяти метрах от коня, и наконец мог рассмотреть его подробнее. Вороной масти, горы и пригорки из мышц, покрытых кожей, взмокшей от пота, он был огромным, вызывая восторг и страх одновременно. Разгорячённый быстрым бегом, он извергал клубы пара из раздувающихся ноздрей, косил на меня одичалым глазом, копытом рыл землю, и клонил долу куст, к которому его привязали.

К тому моменту я уже полностью уверовал в правдивость историй про чудеса, слышанных в городе от Зинки – сумасшедшей старухи, жившей в соседней двухэтажке. Теперь же, глядя на жеребца, готов был уверовать и в правдивость бабушкиных сказок, которые уже было стал понимать, как «ложь с намёком». «Сивка-бурка вещий каурка стоял передо мной, как лист перед травой», и я боязливо примеривался, как влезть ему в правое ухо, и вылезти из левого добрым молодцем в кафтане, расшитом золотом. В конце концов пришёл к неутешительной мысли, что, наверное, придётся на кладбище, которое только что посетили, по ночам стеречь могилу прадеда. Не будучи уверенным, что мне это позволят, я предпочёл незаметно тему закрыть. У жеребца была своя жизнь, и кажется больше близко я с ним не соприкасался.

Телёнок

Осваивая подворье, я часто забирался в хлев, знакомясь с его обитателями. Построенный из обтёсанного дикого камня, хлев рассчитан был на большое хозяйство. Попасть можно было только в один из его населённых отсеков, другие двери были закрыты. В хлеву, даже в самый жаркий полдень, было прохладно, и кажется это было единственное место спасения от зноя. Там для каждой твари было устроено своё местечко. Свиньи ютились в тесном закутке, пол которого был превращён ими в грязную, но видимо тёплую и уютную лужу, где они лежали, тесно прижавшись друг к дружке, мирно похрюкивая. Увидев приближение человека, они вскакивали с громким визгом, и расталкивая друг дружку, устремлялись к дверце, поближе к пришельцу. Убедившись, что кормить их я не собираюсь, они разочарованно ворча погружались обратно в тёплую, дурно пахнущую, но привычную жижу.

В первый же день своего пребывания на хуторе, я увидел чудо – одна из коров только что отелилась, и в загоне возле дверцы стояло мокрое розовое существо на тонких трясущихся ножках. Удивительно, мне показалось, что оно светится каким-то таинственным розовым светом. Просунув руку между досок изгороди, я попытался его погладить, но телёнок перехватил мои пальцы губами, перепутав их с маминой сиськой, и стал отчаянно сосать. Я рассмеялся, пытаясь вытащить руку, но это оказалось не так просто. Телёнок не отпускал её, почему-то всерьёз решив, что она и вправду может его накормить.

Как я уже говорил, у деда Иосифа было несколько коров, и в соседнем загоне обитал ещё один телёнок, постарше, и не такой глупый. Хорошо помню, как заходил к нему просто пообщаться, сгладить чувство одиночества, время от времени овладевавшее мною среди деревенского рая. Телёнок видимо тоже страдал от скуки, и стоило моему силуэту показаться на фоне светящегося дверного проёма, нетерпеливо подбегал к изгороди со странным возгласом «ма-а-а». Он был рад мне, как другу, и мне это нравилось. У него был мокрый, блестящий серо-фиолетовый нос, упругие уши, которыми он непрерывно прядал, сгоняя мух, мягкая рыжая шёрстка, и большие бездонные глаза, глядевшие на меня с трогательным доверием. Он конечно же ждал от меня гостинца, и я не приходил к нему без пучка сочной травы, росшей в изобилии за хлевом, или корочки хлеба, прихваченной с обеденного стола. Я заходил к нему иногда по два-три раза в день, и настолько привык к нему, что без шуток стал считать своим другом, и уже начинал беспокоиться, как же я буду без него, когда вернусь домой. «Как бы хорошо, - думалось мне, - построить у нас во дворе хлев, и перевезти его туда». Я даже стал вспоминать, где у нас в районе есть заросший пустырь, на котором можно было бы накосить достаточное количество сена для его прокорма.

Случился какой-то праздник, в дом наехали гости, родственники, пришёл кто-то из соседей. Народу во дворе было непривычно много. Мужики подпили, не дождавшись праздничного стола, который собирались накрыть к вечеру. Было много суеты, шли какие-то приготовления, в воздухе витала тревога. Я не знал, куда деться, чувствовал себя ненужным, всё время натыкался на кого-то, путался под ногами, и в конце концов спрятался в закуток за печкой. Печку только что затопили, готовясь загрузить в неё чугуны с какими-то тушеньями. В закутке было темно и тоскливо. К тому же становилось жарко от топящейся печи.

Собравшись было пойти в сад через заднее крыльцо, я остановился вдруг поражённый истошным криком, раздавшимся со двора. Помню, что оцепенел от него, и какое-то время не мог пошевелиться. Это был отчаянный крик ребёнка, младенца, но слишком большого, и полного какой-то дикой силы. Бросившись во двор, я застыл от увиденного. Трое мужиков катались по земле, пытаясь толстой пеньковой верёвкой связать копыта моему другу. На мгновение показалось, что телёнок увидел меня. Глаза, полные черноты остановились на мне как будто с укором. «Что вы делаете? Прекратите!» - заорал я, как мне казалось громко, изо всех сил. Но, никто не услышал, не повернул головы, никто не обратил на мой беспомощный крик никакого внимания. Всё шло своим чередом. Один из мужиков завернул связанному животному голову назад, а другой полоснул по горлу ножом, похожим на меч. Смертный крик сменился хрипом, кровь выплеснулась из раны, забрызгав участников казни, и полилась чёрным потоком в вовремя подсунутое ведро.

Когда хрип стих, кто-то из женщин, заметив, что у меня начинается истерика, повела в дом и стала успокаивать, говоря что-то, смысл чего я не в состоянии был разобрать. Помню, что оттолкнул её, выбежал через веранду в сад, и спрятавшись в проём между кустами, долго и горько плакал. Вскоре пришла бабушка, которой уже всё рассказали. Услышав, что ужинать я не буду, она взяла меня за руку, и повела на сеновал, где мы ночевали в это лето.

Внизу под липой, подпалённой молнией, за столом шла беседа, час от часу всё более шумная. Пытались даже петь, но как-то у них всё не ладилось. Затем пошли громкие споры, пару раз мужики начинали драться, но бабам удавалось их унять. Бабушка, некоторое время ворочалась, ругая комаров, но потом захрапела, во сне стряхивая надоедливых насекомых. Я лежал и смотрел на тусклые лучи света сквозь щели в стенах сарая. Сон не шёл. Вскоре беседа утихла, погасили лампы, стало совсем темно. От темноты окончательно проснулся - казалось, что внизу кто-то стоит. Осторожно двигаясь, чтобы не разбудить бабушку, подполз к лестнице, оглядел пространство сарая. Никого. Вернувшись к постели, залез с головой под простыню, попытался уснуть. Непонятно как, вдруг увидел своего дружка - он стоял в хлеву у изгороди, тёрся ухом о доску, и звал меня: «Ма-а-а».

В хлев я больше не заглядывал. Долго мучился угрызениями совести: «ну почему я не выручил его, ведь наверняка как-то можно было его спасти». Стоило лишь остаться одному, как навязчивая сцена всплывала перед глазами. Вот бедного моего друга валят на землю, вот уже занесён над ним нож, но тут, преодолев оцепенение, я подбегаю, расталкиваю мужиков, развязываю путы на его ногах, и тот, вскочив на ноги, с радостным подскоком убегает в поля…

Как по речке по Двине ходят пароходики

Вспоминая первое посещение Кополовского хутора, я вновь и вновь окунаюсь в омут впечатлений, и сейчас отчётливо вижу, что на всём, с чем мне пришлось там столкнуться, лежит печать какой-то тревоги, и непонятной тоски. Да, это было райское место, полное чудес, но в этом раю всё было как-то очень непросто. Земля вокруг сырая, и видимо потому по утрам и вечерам стоят туманы. Впрочем, наверное, не так часто, но туманные пейзажи полны очарования, и потому надолго запоминаются. Помню, вечером из светящейся дымки появляется дед Иосиф, ведя в поводу двух лошадок светло-рыжей масти с длинными белыми гривами и хвостами. Лошадки кивают головами в такт шагов, и помню, глаз было не оторвать от этого завораживающего шествия. Позже, читая сказки Гофмана, я почему-то вспоминал эту сцену.

Сказочных кобылок водили на водопой к пруду. Иногда их поили прямо во дворе из вёдер, и однажды я затеял возле этих вёдер какую-то игру. В те дни в доме были гости, и мне довелось играть с дальней родственницей, чуть младше меня. Девочке не впервой бывать в деревне, и она тут в отличие от меня значительно освоилась. Всё шло хорошо, пока я не подошёл к одному из вёдер, и не опустил в него руку. Лицо моей новой знакомой исказилось от ужаса, и она закричала: «Уйди от ведра, не трогай воду!» - «Почему? - изумился я, - «Там конский волос, он вопьётся тебе в руку, дойдёт до сердца, и ты умрёшь». Если честно, я не поверил, не смотря на Зинкину школу страшных историй. Но окрик её был полон такого искреннего чувства, и в расширенных тёмных зрачках её было столько страха, что к вёдрам я потом не прикасался. Однажды, когда девочка уехала, я всё же решил рассмотреть их повнимательней. Налетавший порывами ветер покрывал поверхность воды рябью, и вся её толща едва заметно колебалась. К ужасу своему, я увидел в ведре длинный светлый волос, который, как мне показалось, извивался и даже поворачивался в мою сторону, будто заметив мой взгляд. С тех пор я к вёдрам старался не подходить.

Дом, в котором родилась и выросла моя бабушка состоял из двух проходных комнат, и кухни с русской печью. В комнате с окном во двор - лежанка. Вторая комната большая, с окнами в сад. Обе отапливаются щитом, а на протопленной лежанке за считанные минуты можно стать варёным овощем - руки не поднять и на ноги не встать. Но расслабленность эта весьма приятна и излечивает самую злую простуду. Дом имеет два входа – главный со стороны двора, а второй из сада через крыльцо и веранду, украшенную простенькой резьбой.

С противоположной стороны двора огромный сарай. В сарае крестьянская утварь: линейка, две телеги, конская сбруя. Рядом пара велосипедов, служащих, наверное, ещё с довоенных времён. В углу наждак, бабка для отбивки косы, разные инструменты. В другом углу высокая и длинная поленница распиленных брёвен, козлы для распила, колода для колки, колун и топоры.

Противоположная сторона сарая занята сеном, которого заготавливают много. Сеновал высокий - до самых стропил. Чтобы влезть наверх, приставлена большая лестница. Сарай старый, крытый дранкой. Крышу понемногу чинят, но за всем не усмотреть – кое-где зияют щели. По ночам в них проникает лунный свет, а в дождливую погоду капает вода. Начиная с этой поездки, я вкусил удовольствия ночёвок на сене, и ждал их всю городскую часть своей жизни. Удивительно, но сушёные травы греют не хуже протопленной печи. Тепло это целебно и, уснув на сеновале, погружаешься в волны ароматов и тайных полей. Под покровом ночи трудятся невидимые лекари, чтобы утром душа твоя вновь была чиста, а тело исполнено сил.

За сарай через заросли чистотела, через широкий ещё некошеный луг ведёт тропинка вниз к полосе леса, и сквозь лес к реке.

Как по речке по Двине

Ходят пароходики.

Эх, куда умчались вы,

Молодые годики.

Не помню, чтобы бабушка пела частушки, но в Скачках эту частушку пару раз тихонько напевала. В её молодые годы Двина ещё была судоходной. Потом она обмелела, покрылась островами с высокой травой. Течение быстрое, кое где угадываются ямы и омуты. Тёмно-синяя вода с белыми бурунами выглядит холодно и неприветливо.

Вспоминаю, что сама мысль о том, что бабушка может купаться, казалась мне смешной. Я не задавался вопросом «почему?» Думаю, не потому, что река опасна, или что бабушка не умеет плавать. Скорее она считала купание для себя чем-то неприличным. Раздеваться на берегу, где могут быть посторонние люди, да ещё и мужчины – ещё чего! Что касается моих купаний, то вспоминаю, она пугала меня рассказами про омуты и водовороты. Говорила, будто в омутах живут сомы, которые схватят за ногу и утащат на дно. Помню, рассказы меня пугали, но думал я о них не долго. Под действием жары, забыв о страхах, клянчил купаться. В конце концов бабушка нашла для меня уютную бухточку, без ям и стремнин, дно которой хорошо просматривалось. Там, под надзором, я и предавался купальным восторгам, когда погода того позволяла. Много лет спустя, пытался найти это заповедное место, но река изменила берег так, что от бухты не осталось и намёка. 

Двор между домом и сараем с третьей стороны ограничен хлевом, из-за которого выползает дорога. Гости на хутор едут по ней. От хлева к дому протянута толстая проволока, на ней кольцо с цепью и собака с вечно оскаленными клыками и злым взглядом. Это на случай гостей незваных. Проследовав по двору, мимо дома и сада-огорода, дорога выводит к пруду, колодцу и бане. А далее сырые туманные луга и за ними едва видная опушка леса. 

В саду с непривычки я боялся заблудиться, столь велика была его площадь, и столь плотно он был засажен плодовыми деревьями и кустами. Тут яблони и груши самых разных сортов: плоды большие и маленькие, красные, румяные, гладкие и полосатые, медовые и зелёные – удовольствия на любой вкус. Иосиф любил свой сад, и ухаживал за ним с особым старанием. Он с гордостью рассказывал, что окапывает деревья каждую осень, удобряет, а весной прививает к яблоням черенки новых сортов. Кроме яблонь и груш там росли вишни и сливы, алыча, крыжовник, чёрная, красная и белая смородина. Спустя многие годы во время поездок по Латгалии я видел много садов. Только немногие из них были так же старательно ухожены. 

Жену деда Иосифа звали Марией. Все бабушкины родственники были набожны, и имена Иосиф и Мария были у них в почёте. Моего прадеда звали Иосифом, бабушкиного брата – Иосифом, а одну из сестёр Марией. Мария, жена деда Иосифа с утра до вечера занята по хозяйству. Она готовит пойло коровам и телятам, в корытах рубит корм свиньям, кормит всю эту живность, доит коров, цедит молоко, потом, крутя ручку сепаратора, собирает в отдельную банку густые жёлтые сливки. Сливки сливаются в высокую деревянную ступу, вставляется в неё толкушка и Мария, накрыв ступу крышкой с отверстием, долго, кажется не один час, монотонно взбивает их. Потом из ступы в банку сливается белёсая жидкость, которую дед Иосиф называл масленкой, очень любил, и за ужином многократно предлагал мне, говоря, что от неё я всегда буду здоровым. Жёлтые, сытно пахнущие комы масла в большой чашке вечером выставляют на стол, и это масло совсем не похоже на то, что бабушка покупает в магазине.

На хуторе у Иосифа нет света, он так и не провёл его до самой своей смерти. Говорят, председатель предлагал провести бесплатно, но тот сказал: «Обойдусь без бесовской силы. Жизнь прожил без света, уж как-нибудь и остаток доживу». Ужин каждый раз начинается одинаково – все собираются за столом, зажигают керосиновую лампу, ждут Иосифа. Появившись, тот крестится, читает «Отче наш», наливает стакан самогонки и, выпив его, начинает трапезу. Керосиновая лампа временами гаснет. Кухня погружается во мрак, но огонь с громким хлопком вспыхивает вновь, и тусклый свет расползается по углам, по стенам, заползая даже в устье печи. За окном сквозь густые ветви яблонь едва виднеется алая полоска заката.

Однажды, я застал Марию за странной работой. С большим напряжением она крутила круглый камень, который со скрежетом тёрся о такой же снизу. Камень едва поддавался, продвигаясь толчками. Я смотрел, не решаясь спросить, что она делает. Мария относилась ко мне с прохладцей, и близко не подпускала. На проявленную несдержанность, отвечала холодным взглядом, от которого хотелось убраться подальше. «Что она делает?» - спросил я у бабушки, - «Что это за камень?» - «Сказку про жерновцы помнишь?» - отвечала бабушка, - «Это и есть жерновцы». Я невольно взглянул на липу возле крыльца, расколотую и обожжённую молнией. «Видать высокой она была до той злополучной грозы, раз доставала до самого неба», - подумал я, впрочем, тотчас во всём этом усомнившись.

Вглядываясь в события того времени, я вдруг понимаю - на всё, с чем привелось мне соприкоснуться в Кополово, я смотрел бабушкиными глазами. Её скитания закончились, и здесь у отеческих гробов, она оглядывала прожитое. Всё, что когда-то было её детством, вновь проявлялось перед ней, подобно изображению на фотографической пластинке. Родители, и все умершие близкие присутствовали на этой тайной вечере, задавая ей вопросы, и требуя ответов. Долгие годы пробыв вдали от родных стен, она, наверное, помнила, на чём оборвалась последняя их беседа. В общем, бабушка в Кополово была совсем не та бабушка, что на форштадте, или на других хуторах, которые нам предстояло ещё посетить.

Кополовская гора

За остановкой, на которую привёз автобус, большой белый дом – школа, расположенная в бывшей усадьбе местного барона. В те времена было ещё кому в ней учиться. Рядом белая кирха, тут же поворот направо, и крутой спуск к стоящей внизу православной церкви. За церковью ещё поворот, влево, и на самом углу прекрасный вид на Двину, на заречные холмы и дали. С горы вид тоже красивый, но деревья по обе стороны дороги так разрослись, что обзору сильно мешают. Гора настолько крутая, что автобус из Двинска, перед въездом на неё, останавливался, пассажиры выходили, и поднимались на вершину пешком. Взобравшись на гору, автобус и пассажиры вновь воссоединялись, и продолжали движение по заданному маршруту.

Однажды мы шли в гору, и бабушка вспомнила историю, которую рассказывали в Кополово в пору её юности. Жил будто бы в их краях еврей по имени Яшка. Был он человеком смелым, и потому подрядился возить по ночам покойников. «Евреи, - рассказывала бабушка, - своих покойников по ночам хоронят. Но везти покойника ночью на кладбище никто не решался. Боялись – суеверными люди были. И случись одного покойника вверх по Кополовской горе везти. Покойник на телеге лежит, а Яшка рядом идёт с кнутом и вожжами в руках. И вот только выехали они на подъём, покойник к Яшкиному ужасу стал подниматься. Яшка уже бежать хотел, но совладал со страхом, размахнулся и кнутовищем как треснет ему по лбу: «Лежать, жидовская морда!» Покойник лёг, но через мгновение опять подниматься стал. Но Яшка его опять кнутовищем: «Лежать, твою разэдак!» Так до самой вершины он покойника кнутовищем и потчевал, а уж на вершине тот наконец успокоился, лёг и подниматься перестал»

Надо сказать, в детстве, стоило мне вспомнить этот анекдот в сумерках, я сильно пугался. Но дело было даже не в анекдоте – я понимал, что это всего лишь смешная выдумка. Больше пугало меня место, на котором этот анекдот я услышал. Как спустишься с горы, за поворотом налево метрах в трёхстах протекает небольшая, но быстрая и глубокая речушка, впадая внизу в Двину. На ней мост и развалины старой мельницы. Сама по себе старая мельница – любимое место всякой нечисти. Это я уж с детства понял. А тут, не доходя до мельницы слева высокий и крутой склон, поросший густым лесом. Сколько мимо там не ходил, в самый солнечный день в лесу этом черным черно. И вот кому пришло на ум на этом склоне устроить кладбище. Могилы сквозь ветви деревьев почти не видны, а белые кресты тут и там, как на показ выставлены, аж светятся. Мне в детстве страшно было на это кладбище глядеть, да и сейчас, как вспомню, передёргивает. Так и кажется, что кладбище там для того, чтобы покойникам в Судный День из могил вставать проще было..

ПРИЗРАК

Я узнал о смерти деда Иосифа спустя годы. Бабушки моей тогда в живых уже не было, и связи с родственниками оборвались. Будучи уже лет двадцати пяти от роду, я решил навестить знакомые места. Хутор к тому моменту оказался продан, но новые хозяева, узнав о моём происхождении, приняли меня на редкость радушно. «Приезжай и живи, сколько хочешь, - говорили они, - а в саду, что ни найдёшь, всё твоё. Дом строил твой прадед, значит это и твой дом». Пару раз я воспользовался приглашением гостеприимной семьи, и даже принял участие в толоке по посадке картофеля, и празднике по поводу её окончания. Затем, после многолетнего перерыва, решил съездить туда вновь. Доехав на ночном поезде до Краславы, я с утра гулял по городу, фотографируя, и пытаясь писать акварели. Уже за полдень переправился паромом на тот берег, опоздал-таки на последний автобус, и пошёл пешком двенадцать километров, неся тяжёлый этюдник на голове вместо зонтика.

Подойдя уже в сумерках к знакомому повороту в лес, я пожалел, что не остался на ночлег в краславской гостинице, так заныло у меня сердце. Дом встретил меня тишиной и темнотой: не лаяла собака, лужайка перед хлевом не выкошена, а затем и двор открылся передо мной в своей унылой заброшенности. Тяжёлый амбарный замок на дверях не оставил надежды на то, что моё фамильное поместье может оказаться обитаемым.

Более для очистки совести, я решил обойти дом вокруг, и, повернув за угол, увидел, что кухонное окно выставлено вместе с рамой. В кухне царил беспорядок, но на душе стало легче - появилась надежда на сухой ночлег. В спальне обнаружил металлическую кровать с матрасом. Света не было, но у счётчика лежали старые пробки и обрывки проводов. Накрутив «жуков», осветил своё пристанище, затопил по-чёрному плиту, -  дымоход оказался безнадёжно забитым, сварил чаю и стал готовиться ко сну. Спальня закрывалась изнутри большим крючком. Отыскав старый ржавый серп, я положил его на всякий случай возле кровати, - мало ли кто ещё мог считать этот дом своим.

Ночь выдалась неспокойная. По комнате беспрестанно бегали крысы, а на чердаке слышались тяжёлые шаги. Кто-то ходил, продавливая опилки, останавливался порой, будто прислушиваясь, затем шёл далее медленно и понуро. Когда-то давно, впервые ночуя в заброшенном доме, я услышал такие же странные звуки, и не на шутку испугался. Шаги раздавались чуть не до рассвета, вконец расстроив мои нервы, но утром беспокойство прошло, и уже следующую ночь мне довольно легко удалось уснуть под их размеренный скрип. С тех пор я слышал такие же звуки много раз (страсть к путешествиям вынуждала меня время от времени ночевать в пустых домах). Удивительно, но я почти перестал обращать на них внимание, лишь бесстрастно отмечая, что вот опять кто-то ходит, и на крыс опять не похоже, а как будто человек – тяжело и размеренно.

К полуночи поднялся ветер, распахнулось и стало хлопать чердачное окно. Невыносимо хотелось спать, но, с каждым порывом, вновь раздавался скрежет ржавых петель, а затем удар, дребезжание полуразбитого стекла, и чуткого сна как не бывало. Сон окончательно улетучился, когда сквозь шум непогоды вдруг показалось, что мимо дома кто-то идёт, громко насвистывая.

На следующее утро, проснувшись чуть не за полдень, я увидел из окна знакомый с детства, но порядком заросший сад, залитый яркими солнечными лучами. Какая-то птичка, сидя на кусту, выводила нехитрую мелодию, много раз слышанную, но звучащую в этом диком углу как-то по-особенному трогательно. Погода наладилась. Было тепло, и тихо. Я чувствовал себя дома, и никуда больше не торопился. Запасшись в посёлке провизией, целых три дня наслаждался блаженным единением с природой в своих родных пенатах, так вероломно всеми брошенных. 

В конце третьего дня, наспех отремонтировав баню, сильно пострадавшую от грибка, я устроил себе роскошный прощальный пир. Собрав и отчистив старые вёдра, в большом количестве валявшиеся по сараям, наносил воды, - тёплой из ставка, ледяной - из колодца, раскалил каменку до красна и предался нескромному блаженству в древнейшем месте единения стихий. Сколько поколений моих предков смотрели этот сон с завидной регулярностью: гаснут угли в глубине топки, яростно шипят ошпаренные камни, мечется берёзовый веник, подобно испуганной ночной птице, пар между тем напирает и гонит вон, ледяной воды в колодце залейся, а луга уже засветились мерцающим жемчужным велюром, и заря пропитала округу густым настоем малины.

Баня с горячим чаем из трав и ягод сделали своё дело, - я мгновенно уснул на своём отшельническом ложе сном, то ли праведника, то ли блудного сына, вернувшегося под отеческий кров. Перед отходом заметил, однако поразительную тишину вокруг. Куда-то пропали крысы, чердачный хозяин пребывал в непривычном покое, за окном на редких оставшихся в саду яблонях не шевелился ни единый листок. На чёрном небе безмолвно мерцали звёзды и тонкая, но удивительно яркая волосинка умирающего месяца криво и неуклюже повисла над домом.

Часов у меня не было, сколько проспал, не знаю. Сознание вдруг само включилось, я открыл глаза и поворочавшись некоторое время понял, что сон, недавно сморивший меня, пропал. Голова ясная, в теле лёгкость, как и положено после удавшихся банных утех, но в этой лёгкости было какое-то остекленение. На дворе глубокая ночь, тишина оглушительная, почти обморочная. Небо столь же черно, как и прежде, даже месяц спрятался за крышу, лишь тускло освещая верхушки деревьев. Кровать стоит у окна, и, почувствовав, что уснуть удастся не скоро, я решил выглянуть в сад, приподнялся на локтях....

Даже сейчас, вспоминая произошедшее, я чувствую, как непроизвольно напрягается спина. В саду, шагах в двадцати от дома, стояла фигура. Это не был человек, лишь некое обобщённое его подобие: из зарослей чернобыльника виднелась слегка светящаяся полупрозрачная капсула. Не было глаз, вообще лица, не было других признаков человеческой телесности. Но почему-то не возникало сомнения, что существо это, либо сущность, уж и не знаю, как его назвать, смотрит на меня, наблюдает за мной, и явилось сюда не иначе как для того, чтобы этим заняться. Более всего поражала неподвижность пришельца. Среди, и так поразительно тихой и неподвижной ночи, он явился центром, ядром этой всеобщей неподвижности, а может и её причиной.

Нет необходимости говорить, - я испытал всё, что полагается при таких встречах: оцепенение, озноб, шевеление волос на затылке. Но, пожалуй, самым ярким чувством была тоска одиночества. «Боже, - думал я, - хоть бы кто живой, хоть бы кошка была рядом». Я даже ощутил руками теплоту кошачьей шерсти, и чуть было не расплакался. Я вдруг увидел свою жизнь в совершенно другом, неожиданном ракурсе: явившись в этот мир, я принял его таким, каким мне его показали. Мне говорили, что мир такой, и я соглашался. Я жил, укрывшись от мира надёжной стеной, построенной теми, кто жил до меня. И теперь вдруг стена рухнула, и я оказался с действительностью наедине. Я оказался наедине с той действительностью, с которой люди жили тысячелетиями, пока не был создан великий обман, названный цивилизацией.

Конечно, я пытался сопротивляться, и мой разум искал естественных объяснений. Он выдвигал гипотезы одна другой забавнее. Когда все гипотезы рухнули, я не нашёл довода убедительнее, нежели встать и включить свет. Глупость ситуации прояснилась мгновенно: я перестал видеть фигуру, и больше не знал, где она и что делает, зато она теперь наверняка видела меня гораздо лучше. Таков тайный смысл «лампочки Эдисона-Ильича», величайшего изобретения человечества – сделав невидимыми тех, кто за окном, она превращает нас не то в наглядное пособие, не то в мишень. Смирившись, я выключил свет, лёг, отвернулся от окна, и стал шептать молитвы. Помню, меня трясло, мерещилось, что пришелец заглядывает в комнату, пару раз я даже оборачивался, не выдержав: фигура неподвижно стояла на том же месте. Я не помню, как уснул, то ли помогла молитва, то ли потерял сознание от изнеможения. Утром так же ярко светило солнце, и та же птичка пела свою вечную песню.

Find Us On FaceBook - Image

Яндекс.Метрика